И кофе в стакане у идущего впереди парня схватился коркой.
Парень успел удивиться и наклонить стакан, и корка стукнула изнутри о пластик глухо, как камушек. С той стороны улицы, от перекрестка, покатился по витринам треск, и стёкла гасли одно за другим, и свет в них умирал вместе с изморозью. Трамвай, доползший до середины перекрестка, встал так, что его повело юзом на обмерзших рельсах, и в вагоне разом заорали. Холод ударил не сверху, а из-под ног, через асфальт, будто улицу подключили к чему-то очень большому и очень пустому.
И мостовая посреди Кузнецкого вспучилась.
Она поднялась горбом, подержалась так, будто раздумывая, и лопнула поперек улицы с тем звуком, с каким рвут мокрое полотно. В трещину дохнуло паром, и из пара потянуло наверх холодом, от которого у меня заныло клеймо под тканью. Толпа качнулась назад одним телом, и меня вбило спиной в чужую спину, а чужой спиной в стену между витриной и водосточной трубой.
— Газ! Газ рванул, братцы, уходи!
— Какой тебе газ, метро там проваливается, метро…
А старуха рядом со мной, вцепившись в мой локоть, повторяла «свят, свят» без всякого выражения, будто отсчитывала.
— Разлом! — крикнули от перекрестка. — Разлом, уходите, разлом!
Побежали они все разом и по-настоящему.
Меня несло вместе со всеми до угла, а на углу я уперся, пропустил через себя тех, кто бежал следом, и стал смотреть. Смотреть было на что: за трещиной лежала на боку машина с открытой водительской дверью, и от нее по мостовой тянулся длинный, будто нарисованный, иней. Была она не простая, грузная, с гербом на дверце, из тех, что паркуются где хотят. И кого это, спрашивается, занесло на торговую улицу с этаким гербом, да ещё и в такой час? Никакого дела мне до нее не было ровно до той секунды, пока из-под нее не полезли наружу двое.
Охранника я узнал, хотя видел его до этого мельком и со спины: широкий, в расстёгнутом пиджаке, стриженный под машинку, из тех, что ходят за хозяйской дочерью чуть сзади. Он выворачивал ее из-под опрокинутого борта за плечи, упираясь коленом в камень, и вывернул, и потащил волоком, и уложил у самой трещины, а после сел на корточки и развел над ней ладони.
С ладоней не пошло ничего.
Он повторил, как повторял всю свою службу, с той же короткой отмашкой, и опять ничего не вышло. Посмотрел он на собственные руки тупым тяжелым взглядом человека, у которого посреди дела вынули из кармана то, чем он всю жизнь работал. Что же это, и у него не идет, у здорового мужика с княжеского двора?
Поспела стража быстро, надо отдать ей должное, и подошла не порознь, а целой колонной от перекрестка. Улицу перехватили двойным кольцом, красно-белую ленту раскатали от аптеки до книжного, а поверх ленты пустили канат на скобах. Вдоль каната стояли, расставив ноги, ребята в бушлатах с нашивками городской стражи. Голос у них был один на всех, и командовал этим голосом унтер с седой щетиной, без шапки.
— Линию держать! — гремел он, идя вдоль каната и толкая ладонью каждого второго. — Никого внутрь, слышали? Ни врача, ни родню, ни господ! Внутри выбирает досуха, я за каждого башкой отвечаю! Бахтин я, кому непонятно — ко мне!
— Там же люди, командир, — сунулся к нему мужик в куртке курьера.
— Люди и у меня, — не глядя, буркнул унтер. — Или ты за них ляжешь?
Поначалу кто-то из стражников перелез через канат с бухтой на плече, прошёл немного и встал, будто уперся в стену, а после сел на корточки и начал заваливаться набок. Его выволокли обратно вдвоем, за ремень и за воротник, и он сидел потом у тумбы, серый лицом.
— Бухта где? Мужики, бухту-то мою куда дели…
— Вот и весь разговор, — процедил Бахтин, проходя мимо и не останавливаясь. — Внутрь никому. Кто полезет, того вынесут вот так же, а то и не вынесут вовсе.
Меня отжали от каната чужой рукой поперек груди, и тот, кто отжимал, даже не посмотрел, кого он отжимает. Поднырнул я под канат ещё раз и прошёл сколько-то шагов по стылому асфальту, прежде чем меня взяли за плечи и вынесли обратно, как выносят стул.
— Пусти, — выдохнул я в чужое плечо. — Я вниз, к ней, я не по дару…
— Все не по дару, — просипел стражник, разворачивая меня лицом к толпе. — Ты куда лезешь, а? Стой и не мешай, парень.
— Я уже вызвала, кому надо, — приговаривала под нос женщина слева от меня. — Теперь-то приедут, теперь-то куда они денутся…
— На такое из округа дежурную дружину поднимают, — объяснял всем сразу мужик с курьерской сумкой. — Будет она, к бабке не ходи!
Где же она, эта дружина, и много ли выйдет от нее проку на такой улице?
За канатом у трещины охранник пробовать ладонями перестал и сидел на корточках, уронив руки между колен.
— Севастьян! Севастьян, слышишь ты меня?
Звали его сверху не как чужого, а как своего, знакомого по службе. Он сорвал с себя пиджак, сунул его хозяйке под голову и заорал наверх, и голос у него сорвался на самом простом слове:
— Конец! Конец давайте, конец!
А улица под ними опустилась во второй раз.
Она пошла уступом, как идет мокрый песок: осел квадрат мостовой у самой машины, и камень под ними сложился внутрь ступенями. Плита, на которой они оба были, поехала вниз медленно и ровно, с шорохом, и в шорохе слышно было, как крошится под ней край. Севастьян успел упасть на живот и распластаться по камню, а хозяйку придержал за руку, и плита утянула их на глубину этажа. Там она задержалась, косо встав на чем-то невидимом, но останавливаться не думала, и я видел, как из-под ее края тонкой струйкой сыплется щебень, и как темнота его не отдает.
— Севастьян! Конец кидай, справа!
Концы кинули с нескольких мест, и ни один не лег так, как надо. Первый ушёл мимо и остался на камне пустой петлёй, другой не долетел вовсе и повис с верхнего края. Последний Севастьян поймал сходу и намотал на локоть, и вот тут стало видно то, чего наверху вслух не сказал никто: длины хватало ровно до края плиты. Стоял он на этом краю, натянув канат в струну, и тянулся свободной рукой вниз, под нависший козырек мостовой. Глубже, под козырьком, лежала на боку княжеская дочь, забранная сползшим камнем по самое колено. До плеча он доставал, до кисти доставал, а обвязать ее не мог никак. Для этого надо было выпустить канат, а выпустив канат, он поехал бы вместе с плитой в ту самую темноту.
Он попробовал все равно, хотя понимал не хуже прочих, чем такие пробы кончаются. Отпустил канат на ладонь, съехал подошвами к самому обрезу и ухватил хозяйку за запястье. Потянул на себя, и плита под ним качнулась и просела ещё на ладонь. Снизу, из-под козырька, посыпалось так, что сверху завыли в голос, и он вернул руку на канат.
— Ремень! Ремнем ее!
— Куда ремнем? Короткий он у тебя!
— Ефрем! Ефрем, слева обходи, там ниже!
Снялась с линии половина оцепления разом, будто кто дернул за нитку. Ребята в бушлатах побежали вдоль трещины к книжному, где край был ниже, топоча и оскальзываясь на инее. Бахтин побежал с ними, крича на ходу про скобы и про то, чтобы вязали двойной. А у аптеки, где канат был прихвачен к чугунной тумбе, не осталось ни одного человека.
Внизу, под козырьком, шевельнулась ткань.
— Анастасия Игнатьевна… Анастасия Игнатьевна, слышите вы меня, ну?
Звал он ее сверху ровно и часто, как зовут в беспамятстве, и половину слов на таком гуле было не разобрать. Сам он не шевелился тоже, потому что двинуться ему было нельзя ни на палец, и он это знал получше моего.
Кто вообще вскрывает жилу посреди мощёной улицы? Под Кузнецким нет ни промысла, ни выработки, ни ямы: тут кофе и часы за витринами. Жила тут не заводится сама, а если она все-таки вышла, то вышла ровнехонько там, где стояла княжеская машина. Или, скажете, камень сам выбрал себе место и час?
Думать об этом было некогда, да и думал я вовсе не о жиле. Нырнул я под канат у пустой тумбы, и на этот раз меня никто не взял за плечи.
На осыпи, съезжая по битому камню боком и обдирая ладонь, я почувствовал тягу. Была она не как холод, а как сквозняк в пустую комнату: улицу, стёкла, людей, Севастьяна на плите — все тянуло к дыре, и все свободное шло туда. Вот, значит, почему охранник Волковых стоял с пустыми руками и почему в кольце не нашлось ни одного одаренного? Из них тут пили, выбирая досуха, и знали они об этом не хуже Бахтина.
