Он был большим.

Не декоративным.

Живым.

Слева тянулись аккуратные дорожки с низкими кустами, справа густели деревья, дальше виднелись цветники, арки, каменные скамьи и узкий пруд, над которым дрожал свет. Всё это, конечно, было ухоженным до неприличия, но уже не таким мёртвым, как спальня Изель. Здесь хотя бы что-то росло не для чужого взгляда, а просто потому что хотело жить.

— Красиво, — тихо сказала я.

— Миледи редко бывала здесь раньше, — заметила Нора.

— Прежняя я много потеряла.

Очень дипломатично. Сама собой горжусь.

Мы свернули к дальним клумбам, и именно там я увидела его.

Садовник.

Не старик, как почему-то хочется ожидать от садовника в большом доме, а мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше, высокий, крепкий, загорелый, с тёмными волосами, собранными сзади кожаным шнурком, и лицом человека, который не нуждается в лишних словах. На нём была простая тёмная рубаха с закатанными рукавами, жилет и перчатки, испачканные землёй. Он стоял, присев на корточки у розовых кустов, и что-то подрезал тонким ножом с таким вниманием, будто это была не работа, а личный разговор с каждым стеблем.

Когда мы подошли ближе, он поднялся.

В его взгляде не было ни суеты, ни почтительного трепета, ни раздражения. Только спокойное любопытство. И это мне понравилось почти сразу.

— Миледи, — произнёс он, склоняя голову.

— Ты садовник? — спросила я.

— Тарн, миледи. Главный садовник.

Тарн. Хорошо. Звучит как человек, который не будет улыбаться просто потому, что от него этого ждут.

— Прекрасно, Тарн. Тогда у меня к тебе серьёзный и, возможно, судьбоносный вопрос.

Нора кашлянула, явно не уверенная, к чему я клоню.

Тарн же просто ждал.

— Какие у вас здесь самые упрямые цветы?

На секунду в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления.

Потом — что-то очень похожее на скрытую усмешку.

— Упрямые, миледи?

— Да. Не самые дорогие. Не самые редкие. Не самые «подходящие для леди». А именно упрямые. Те, которые живут не потому, что их холят, а потому что сами так решили.

Он выдержал короткую паузу.

— Северные лилии, — сказал наконец. — И дикий шиповник у дальней стены. Но шиповник в комнаты обычно не ставят.

— Почему?

— Колючий.

— Идеально.

Нора посмотрела на меня так, будто впервые всерьёз допустила мысль, что удар головой повлиял не только на память, но и на весь жизненный вектор.

— Миледи, шиповник…

— Нора, дорогая, — сказала я мягко, — если уж моя спальня пережила портрет Диона у кровати, она переживёт и немного характера в вазе.

Тарн молчал, но я уже видела: ему весело. Не явно. Не по-мальчишески. А так, как бывает весело взрослому человеку, когда он неожиданно слышит от аристократки не привычную ерунду, а что-то человеческое.

— Покажешь? — спросила я.

Он кивнул и пошёл впереди, не слишком быстро, но и не как человек, который привык вести дам только по нарисованным маршрутам.

Мы прошли глубже в сад.

Там было тише. Меньше вылизанной красоты, больше настоящей зелени. Пахло землёй, молодой травой, солнцем на листьях и водой. Где-то в ветвях кричала птица. Ветер шевелил пряди у висков, и я вдруг почувствовала странную, почти детскую радость — просто от того, что иду, дышу.

— Вы раньше не любили эту часть сада, — сказал Тарн, когда мы остановились у густой стены дикого шиповника.

— А теперь, видимо, поумнела.

— Или изменили вкус.

— Или это одно и то же.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Умный. Не лезет. Не задаёт. Но замечает.

Перед нами действительно был шиповник — не причесанный, не униженный садовыми ножницами до декоративной послушности, а живой, чуть растрёпанный, с тёмными ветвями, шипами, блестящими листьями и мелкими нежно-розовыми цветками, пахнущими тонко, почти резко.

Я протянула руку, осторожно коснулась одного лепестка.

— Вот. Это уже похоже на что-то настоящее.

— Обычно леди предпочитают садовые розы, — заметил Тарн.

— Обычно леди совершают много сомнительных выборов.

Он чуть заметно улыбнулся.

Нора, видимо, решила вообще больше ничему не удивляться.

Он тебе нравится, лениво заметил Морр.

Он мне не мешает. Это уже редкая и ценная человеческая черта.

У Диона будет тяжёлый день, если ты начнёшь тащить в спальню колючие ветки от другого мужчины.

Заткнись, Пушок.

С удовольствием. Но мысленно отмечу.

— Срежь мне несколько веток, — сказала я Тарну. — И ещё… что-нибудь белое. Не слишком правильное. Но живое.

Он кивнул.

Пока он выбирал цветы, я отошла к каменной скамье под деревом, присела и вытянула ноги. Тело отозвалось благодарно, легко. Я подняла одну стопу, повела, проверяя подъём, и почти машинально вытянулась в аккуратную линию.

Балет никогда не отпускал совсем. Даже когда ты сидишь в саду чужого замка, в чужом теле, с говорящим котом и шлейфом семейных катастроф за спиной.

— Вы танцевали? — вдруг спросил Тарн.

Я подняла голову.

Он стоял в нескольких шагах, держа в руках уже срезанные ветви, и смотрел не на моё лицо, а на ноги.

Чёрт.

Ну конечно.

Люди, которые работают руками и телом, замечают такие вещи быстрее болтунов.

— Когда-то, — ответила я.

— Видно.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

— Хорошее начало.

Он протянул мне букет.

Шиповник, несколько белых цветов с тонкими лепестками, ветка с мелкими зелёными листьями и что-то сиреневое, хрупкое, почти дикое. Всё вместе выглядело не как придворная композиция, а как маленький заговор против приличий.

Я взяла цветы и вдохнула запах.

Настоящий.

Не духи. Не шелк. Не серебро. Настоящий.

И именно в этот момент, пока я стояла с колючими ветками в руках, довольная, как человек, только что совершивший очень мелкий, но важный бунт, я краем глаза заметила движение у дальней арки.

Кто-то стоял там, в тени.

Высокий, в тёмном, неподвижный.

Слишком знакомый силуэт, чтобы обманываться.

Дион.

Разумеется.

Ну а кто ещё. Не может же женщина просто взять и спокойно выбрать себе цветы в собственном саду. Нет, обязательно где-нибудь в тени будет стоять официальный представитель контроля, недоверия и чужой хорошей генетики.

Он не подошёл. Не окликнул.

Просто смотрел. Секунду. Две.

Потом развернулся и исчез за аркой.

О нет, мысленно протянул Морр. Только не говори, что он действительно следил.

Конечно следил. Это же Дион. Если я чихну не в ту сторону, он, вероятно, получит письменный отчёт к вечеру.

Тогда ты сейчас особенно довольна собой.

Очень. Не каждый день удаётся раздражать мужчину букетом шиповника.

Я повернулась к Тарну.

— Спасибо.

— Вам прислать вазу в комнату, миледи?

— Нет. Я сама донесу.

Нора посмотрела на меня так, будто собиралась возразить, но передумала. Правильно. Пусть привыкает.

Когда мы пошли обратно, Морр шёл рядом с таким видом, будто это он только что поставил на место половину замка.

А я несла колючий букет в руках и впервые за всё это время чувствовала не просто, что выживаю.

Нет.

Я наконец начинала здесь жить.

Глава 6

Шиповник, как и большинство вещей с характером, оказался красивым ровно до того момента, пока не решил напомнить о своих правах.

Я поставила вазу на низкий столик у окна, чуть отступила, оценивая результат, и в ту же секунду одна особенно тонкая, особенно подлая колючка уверенно впилась мне в палец.

— Вот зараза, — прошипела я, отдёргивая руку.

На коже тут же выступила крошечная алая капля.

Символично, лениво заметил Морр, растянувшийся в кресле так, будто с утра не ходил за мной по всему саду, а героически нёс на себе бремя чужой безвкусицы. Ты принесла в комнату что-то живое, и оно сразу решило обозначить границы.