— Мы разберёмся, — сказала я однажды вечером, сидя на полу у окна, пока Морр лежал у меня на коленях и лениво следил за движением ветвей за стеклом. — Но не сейчас.

Ты удивительно разумна для человека, который обычно действует быстрее, чем думает.

Спасибо. Это было почти похоже на комплимент.

Я стараюсь.

И, конечно, мысль о том, что Изель пытались убить, никуда не делась.

Она просто ушла в фон.

Как тихий, настойчивый шум, который слышен всегда, если прислушаться. Я ловила себя на том, что иногда автоматически отмечаю, кто входит в комнату, кто выходит, кто задерживает взгляд, кто старается не смотреть вовсе. Но пока у меня не было ни зацепок, ни желания превращать жизнь в постоянное ожидание удара из-за угла.

Я жила.

И, возможно, именно это было самым неожиданным.

К концу второй недели зал перестал быть «бывшей галереей».

Он стал моим.

Чистый пол, открытые зеркала, свет, который больше не казался чужим, воздух, который не застаивался, и пространство, в котором тело наконец переставало чувствовать себя гостем.

Я стояла в центре, медленно поднимаясь на полупальцы, и думала о том, как странно иногда складывается жизнь: ты загадываешь «магический мир и красивого мужчину», а получаешь всё это в комплекте с интригами, возможным убийцей, говорящим котом и необходимостью заново учиться дышать.

— Миледи.

Голос Диона раздался у двери. Я не обернулась сразу.

Сделала ещё одно движение, остановилась, опустилась на всю стопу и только потом повернулась.

Он стоял на пороге.

Как всегда — собранный, спокойный, слишком красивый, чтобы это было честно.

— Милорд.

— Зал выглядит… иначе, — сказал он.

— Это комплимент?

— Это факт.

— Тогда принимается.

Он прошёл внутрь, огляделся, задержал взгляд на зеркалах, на пустом пространстве, на мне.

— Я пришёл сообщить вам новость, — произнёс он.

— Надеюсь, она не связана с тем, что вы решили вернуть сюда мебель.

— Нет. К сожалению, ваши эксперименты с интерьером останутся в силе.

— Какое облегчение.

Он чуть склонил голову.

— Через три дня при дворе состоится бал. Представление кронпринца.

Я замерла. Ну конечно. Как же без этого.

— И?

— И, — продолжил Дион, — нам с вами, как супругам, надлежит присутствовать.

Я медленно выдохнула. Ну что ж. А вот теперь начинается настоящее веселье.

— Разумеется, милорд, — сказала я спокойно. — Не можем же мы пропустить возможность показать двору, что у вас всё под контролем.

Его взгляд на секунду задержался на мне.

— Я рад, что вы понимаете важность происходящего.

— Я понимаю, что это будет очень интересный вечер.

— В этом я не сомневаюсь.

Он развернулся к выходу, потом остановился.

— Подготовьтесь.

— Постараюсь не разочаровать.

Дверь закрылась. Я осталась одна в зале. Точнее, почти одна. Морр уже сидел на подоконнике, внимательно глядя на меня.

Бал, сказал он.

Бал, повторила я.

Я посмотрела на своё отражение в зеркале. На зал. На пространство. На себя.

И впервые за всё время улыбнулась так, как улыбаются люди, которые не боятся предстоящего.

— Ну что ж, — тихо сказала я. — Посмотрим, что у вас тут за высшее общество.

Морр лениво прищурился.

Я уже сочувствую им.

— А я — нет.

И это, пожалуй, было самым честным из всего, что я могла сейчас сказать.

Глава 11

Подготовка к королевскому балу началась с платья.

Нет, не с обязанностей, не с этикета, не с того, что Нора с самого утра смотрела на меня так, будто пыталась решить, сколько именно духовных сил понадобится, чтобы провести госпожу через выбор наряда и при этом никого не убить.

И даже не с новости о том, что представление кронпринца — это, оказывается, не просто красивый вечер с музыкой и плохими улыбками, а мероприятие, где каждая складка платья, каждый поклон и каждая лишняя секунда молчания могут быть истолкованы как знак, намёк или начало очень дорогой катастрофы.

Нет.

Всё началось с того, что Нора открыла гардероб.

И я увидела коллекцию.

Если быть точнее — целый музей вычурности, амбиций и текстильной одержимости прежней Изель.

Платья там не висели. Они, кажется, ждали своего часа.

Тяжёлые, многослойные, с вышивкой, в которой, вероятно, можно было потеряться морально и физически, с таким количеством бусин, жемчуга, лент, прозрачных вставок и драгоценного блеска, что я невольно задумалась: а предыдущая хозяйка тела вообще приходила на балы или являлась туда как вооружённое нападение на чужое зрение?

— Боже, — пробормотала я, глядя на платье цвета насыщенной вишни с золотой вышивкой на лифе. — Это не наряд. Это крик о помощи, за который кто-то заплатил очень много денег.

Нора кашлянула, но я уже успела заметить, как дёрнулись уголки её губ.

— Вы… любили более заметные вещи, миледи.

— Я, — сказала я, повернувшись к ней, — очевидно, очень старалась, чтобы меня было видно даже с соседнего континента.

Нора опустила взгляд, но улыбка осталась.

За последние недели она вообще стала улыбаться рядом со мной чаще. Не из вежливости, а по-настоящему, и это, пожалуй, было одним из самых приятных доказательств того, что жизнь в этом замке постепенно перестаёт напоминать хождение по минному полю в шёлковых туфлях.

Морр лежал на кровати, вытянувшись на покрывале с тем мрачным достоинством, которое шло ему почти так же хорошо, как Диону идёт привычка раздражать одним существованием.

Это ужасно, лениво сообщил он, разглядывая очередное платье с таким количеством декоративных элементов, что оно уже напоминало парадный торт.

Спасибо. Я уже сама начала догадываться.

Нет, я не про платье. Я про то, что тебе это всё придётся примерять.

Я тихо фыркнула и снова обернулась к гардеробу.

— Нет, — сказала я уже увереннее, проходя мимо алого, сиреневого и одного особенно кошмарного, серебристого, в котором можно было не танцевать, а отражать свет вражеской армии. — Нора, если я выйду в зал в любом из этих платьев, то либо ослеплю половину двора, либо сама умру под тяжестью собственного образа. Мне нужно что-то другое.

— Какое? — спросила она.

Я задумалась.

В окно падал мягкий свет, за стеклом качались ветви, и почему-то именно в этот момент я ясно увидела это платье у себя в голове. Не буквально, конечно. Я не настолько прониклась местной магией, чтобы у меня уже начали случаться текстильные видения. Просто образ пришёл сразу и очень спокойно.

— Лёгкое, — сказала я. — Не кричащее. Не ледяное. Не такое, в котором женщина выглядит как фамильная драгоценность, выставленная на торги. Что-то… живое.

Нора слушала внимательно.

— Цвет?

Я повернулась к окну.

— Зелёный. Не яркий. Не ядовитый. Глубокий, лесной, но лёгкий. Чтобы ткань двигалась, а не шла в зал раньше меня.

Нора несколько секунд молчала.

Потом подошла к дальнему отделению гардероба, открыла его и, к моему искреннему восторгу, достала платье, которое я раньше не заметила.

Оно было почти невесомым.

Не тёмным, не светлым — сложного, глубокого зелёного оттенка, как листва в тени перед дождём. Лиф без чрезмерной отделки, тонкая работа по краю рукавов, струящаяся юбка, которая, казалось, будет двигаться от одного только вдоха. Никакого кричащего блеска, никакого «посмотрите на меня и ослепните», только тонкость, лёгкость и уверенность в том, что красивому не обязательно орать.

— Вот, — тихо сказала Нора. — Это заказывали для вас прошлой весной, но вы назвали его слишком скромным.

Я медленно провела ладонью по ткани.

— Конечно назвала. Потому что прошлой версии меня, как я понимаю, постоянно хотелось выиграть соревнование с люстрой.

Нора уже не пыталась скрыть улыбку.