А потом я увидела его. Не сразу лицом, сначала движением.

Как он держал бокал — небрежно, но точно. Как поворачивал кисть. Как рукав чуть сдвинулся, открывая пуговицу на манжете. И память мгновенно щёлкнула.

Не лицо. Жест. Именно этот жест я видела на прошлом приёме.

Я остановилась на долю секунды. Совсем чуть-чуть. Так, что любой другой человек, возможно, не заметил бы.

Дион заметил.

— Что? — спросил он тихо.

Я смотрела чуть в сторону, не прямо на мужчину.

— Это он.

— Уверена?

— Да.

Дион не стал оборачиваться резко. Не стал смотреть в лоб. Только чуть изменил положение, будто прислушался к разговору слева, а сам тем временем нашёл его взглядом.

— Серый камзол? — спросил он.

— Да. Тот, что держит бокал так, будто ненавидит людей, но уважает посуду.

— Удивительно точное описание.

— Я стараюсь.

— Не смотри на него.

— Уже не смотрю.

— Смотри на меня.

Я повернула голову к нему.

— Ты сейчас используешь расследование как повод?

— Сейчас — нет.

— А обычно?

— Изель.

— Всё, молчу.

Но, конечно, я не молчала внутри. Внутри я уже раскладывала: мужчина стоял не отдельно, но и не в центре. С ним говорили охотно, но не слишком долго. Он был достаточно своим, чтобы не вызывать вопросов, но достаточно осторожным, чтобы не задерживаться в одной группе. Он умел быть частью фона. А такие люди, как я уже успела понять, самые неприятные.

Мы сделали вид, что движемся дальше.

Дион чуть изменил маршрут так естественно, будто хотел подойти к окну, и я пошла рядом, чувствуя, как всё тело становится внимательнее. Зал продолжал жить, музыка продолжала играть, люди продолжали смеяться, но теперь всё это стало декорацией, а внутри декорации двигался человек, которого мы наконец нашли.

— Он не один из главных, — тихо сказал Дион.

— Почему?

— Слишком много перемещается. Главные ждут, когда к ним подходят.

— Значит, исполнитель?

— Или связующее звено.

— Или тот, кому поручают грязное, но не самое важное.

— Возможно.

Я хотела сказать что-то ещё, но в этот момент мужчина в сером камзоле повернулся и посмотрел прямо на меня.

Не случайно. Не потому, что почувствовал взгляд. Он знал. Я поняла это сразу. По тому, как медленно он поднял глаза. По тому, как не удивился. По тому, как чуть, почти незаметно улыбнулся.

Не широко. Не злодейски.

Не так, как улыбаются плохие люди в дешёвых историях, чтобы читатель, которому и так всё понятно, окончательно не заблудился.

Нет.

Он улыбнулся спокойно. Так, будто всё шло именно так, как должно. И в этот момент по моей спине прошёл холод.

Не страх. Хуже.

Ощущение, что меня не просто заметили.

Меня ждали.

Я медленно отвела взгляд первой, потому что понимала: если продолжу смотреть, это уже будет не наблюдение, а ответ.

Дион наклонился ко мне чуть ближе.

— Что?

Я выдохнула. Очень тихо.

— Он знает.

— Что?

— Что я его узнала.

Пауза. Короткая, плотная, очень неприятная.

— Уходим, — сказал Дион.

— Нет.

Он посмотрел на меня так, что меньше знакомый человек сразу бы передумал. Я не передумала.

— Если мы уйдём сразу, он поймёт, что мы испугались, — сказала я. — Или что он нас вывел.

— Он уже вывел.

— Тогда не будем помогать.

Дион сжал челюсть.

Я видела, как он борется с желанием просто увести меня отсюда, как вчера, как раньше, как всегда, когда он решает, что безопасность важнее игры. И, возможно, он был бы прав. Но сейчас слишком многое зависело от того, чтобы мы не показали слабость.

— Две минуты, — сказал он.

— Пять.

— Изель.

— Три, — уступила я. — И не смотри на меня так, будто я лично заказала себе неприятности.

— Ты часто ведёшь себя так, будто сделала предзаказ.

— Ненавижу, когда ты почти смешной в неподходящий момент.

— Тогда считай, что я учусь у тебя.

Мы остались. Три минуты. Всего три.

Но этого хватило, чтобы увидеть ещё одну деталь: мужчина в сером не подходил к тем, у кого были похожие пуговицы. Не обменивался жестами. Не показывал никакой связи. Они не играли в тайные переглядывания, как идиоты из театральной постановки.

И именно это делало всё хуже.

Потому что настоящие системы не нуждаются в красивых знаках на каждом шагу. Они просто существуют так уверенно, что их почти не видно.

Когда мы наконец направились к выходу, Лейрон снова возник рядом, словно всё это время наблюдал из места, где его никто не замечал, что само по себе уже раздражало.

— Уходите рано, — заметил он.

— Ты ведёшь учёт? — спросила я.

— Только интересных вещей.

Дион посмотрел на него.

— Сейчас не время.

Лейрон на секунду потерял лёгкость. Совсем чуть-чуть.

— Тогда будьте осторожны.

И вот это было уже не похоже на шутку. Я задержала на нём взгляд.

— Вы что-то знаете?

Он посмотрел не на меня. На Диона.

— Пока недостаточно.

— Как удобно, — сказала я.

— Нет, миледи, — ответил он тише. — Как тревожно.

И после этого не стал задерживать нас. Снаружи воздух показался слишком свежим, почти резким после тёплого, плотного зала. Я вдохнула глубже, чувствуя, как внутри всё ещё держится тот холодный момент, когда мужчина в сером улыбнулся.

Дион молчал, пока мы спускались по ступеням. Молчал, пока нам подавали карету. Молчал, пока Грегор садился первым, а затем я.

И только когда дверца закрылась, он сказал:

— Ты понимаешь, что теперь они знают, что ты смотришь в ответ?

Я повернула голову к окну, где в стекле на секунду отразился свет дома Вейна.

— Да.

— И?

Я посмотрела на него.

— Он улыбнулся так, будто я не поймала его, а наконец пришла туда, куда меня давно вели.

Глава 34

Карета тронулась слишком плавно.

И именно это почему-то насторожило меня первым.

Не тишина после приёма, не напряжение Диона, сидевшего напротив и смотревшего в окно так, будто за стеклом можно было найти ответ на вопрос, как именно превратить тревогу в план, и даже не то неприятное ощущение между лопатками, которое осталось после улыбки мужчины в сером камзоле. Нет. Меня насторожила именно плавность.

После шумного дома Вейна, после тесного зала, в котором люди улыбались, пили вино и носили на рукавах знаки, которые, как выяснилось, не должны были быть случайными, мир за стенками кареты казался слишком аккуратно приглушённым.

Будто кто-то положил ладонь поверх звука.

Я сидела, чуть повернувшись к окну, и в тёмном стекле видела отражение Диона. Его лицо было почти неподвижным, но я уже слишком хорошо знала это «почти». Когда он по-настоящему злился, он мог говорить холодно, двигаться точно, отдавать распоряжения так, что у людей тут же появлялось желание обрести смысл жизни через послушание. А когда он был вот таким — тихим, собранным, с пальцами, неподвижно лежащими на колене, — всё было хуже.

Это значило, что он считает.

Варианты. Риски. Чужие ошибки. Мои будущие глупости, вероятно, отдельным списком.

— Ты уже придумал, как будешь читать мне лекцию? — спросила я, не отрывая взгляда от окна.

Он не сразу ответил.

— Я выбираю, с какой части начать.

— Начни с той, где я опять не послушалась, — предложила я. — Она у тебя всегда хорошо получается, почти с душой.

— Ты не просто не послушалась.

— О, прекрасно. Расширенная версия.

Он наконец посмотрел на меня напрямую.

В темноте кареты его глаза казались ещё холоднее, чем обычно, хотя я уже понимала: холод — это не отсутствие чувства. Это его способ не дать чувству расползтись по комнате и начать ломать мебель.

— Он понял, что ты его узнала, — сказал Дион.

Я тихо выдохнула.

— Да.

— И ты решила остаться.

— На три минуты.

— Этого достаточно.