Эйден — первым. Он чуть склонил голову.

— Вы правы, миледи.

Дион — секунду позже. Но эта секунда была очень говорящей. Потому что он, кажется, не привык, что я останавливаю не только его, но и ситуацию целиком.

Я выдохнула. И почувствовала, как устала от этого вечера сильнее, чем хотела признавать. Эйден сделал шаг назад.

— Я не буду настаивать, — сказал он, и в этой фразе не было поражения. Скорее обещание, от которого мне почему-то стало ещё неуютнее. — Но я хотел бы, чтобы вы знали: я не считаю это случайностью.

Он смотрел только на меня. И в этом взгляде не было ни малейшей светской пустоты. Только тревожная уверенность.

Потом он ушёл. Просто развернулся и отошёл, оставив после себя ощущение, будто из пространства выдернули одну из опор, и теперь оно ещё какое-то время будет шататься по инерции.

Я стояла неподвижно. Слишком неподвижно. Потому что Дион рядом молчал. А это всегда хуже слов.

— Мы уходим, — сказал он наконец.

Я медленно повернула голову.

— Мы?

— Да.

— А если я ещё не закончила вечер?

Он посмотрел на меня так, что мне вдруг очень ясно стало видно: вечер для него закончился не сейчас. Он закончился в ту секунду, когда Эйден вернулся с этим своим «при более подходящих обстоятельствах», и всё, что было после, стало уже не светским мероприятием, а затянувшейся пыткой.

— Я закончил, — ответил он.

Я чуть приподняла брови.

— Какой удобный взгляд на совместные выходы в свет.

— Не испытывай моё терпение.

— Оно у тебя есть?

Он шагнул ближе. Слишком близко для очередной вежливой реплики.

— Изель.

Вот это уже прозвучало так, что я поняла: всё. Больше здесь мы ничего не выиграем. Ни одну остроумную реплику. Ни один дополнительный взгляд. Ни одну попытку перевести всё в шутку.

Потому что если продолжать — он действительно сорвётся.

А я, как назло, уже почти хотела посмотреть, как именно это будет.

— Ладно, — сказала я тихо. — Уходим.

И, если честно, именно моя добровольная уступка в этот момент почему-то разозлила его ещё сильнее.

Путь к выходу прошёл в напряжённом молчании. Не уютном. Не неловком.

Том самом, где между двумя людьми уже накопилось столько слов, что любая попытка заговорить раньше нужного момента только сделает всё хуже. Его ладонь снова легла мне на талию, и теперь это движение было даже не собственническим — оно было почти жёстким в своей безоговорочности. Не настолько, чтобы кто-то со стороны назвал это грубостью. Но достаточно, чтобы я чувствовала: он держит меня не потому, что так красивее выглядит, а потому, что в противном случае готов, вероятно, развернуться и наговорить ещё больше того, что не должен.

У самой лестницы я всё же не удержалась.

— Ты сейчас похож на мужчину, который либо вызовет кронпринца на дуэль, либо запретит мне смотреть влево без письменного разрешения, — сказала я тихо.

Он даже не посмотрел на меня.

— Молчи.

— Как грубо.

— Изель.

Я покосилась на его лицо и, что хуже всего, едва не улыбнулась. Потому что он действительно был на пределе. И это почему-то действовало на меня сильнее, чем должно было.

У кареты он помог мне сесть так молча, так аккуратно, так до болезненного собранно, что по коже пробежала короткая, опасная волна. Он сел напротив не сразу. Сначала закрыл дверцу сам. Потом устроился на сиденье. И только когда колёса тронулись, а дворцовые огни начали медленно отступать назад, воздух в тесном пространстве кареты стал таким плотным, что я почти почувствовала вкус предстоящих слов.

Он молчал.

Я тоже.

И в этой тишине уже не было ни зала, ни света, ни людей. Только он и я. И всё, что мы только что не договорили.

Глава 24

Дверца кареты захлопнулась с тем глухим, плотным звуком, который всегда почему-то казался мне окончательнее любой точки в разговоре, и вместе с этим звуком за пределами тесного пространства остались свет, музыка, зеркала, чужие взгляды, вежливые улыбки, шелест дорогих тканей и вся та изысканная придворная ложь, в которой люди так охотно тонули, пока не приходилось говорить по-настоящему.

Внутри остались только мы.

И тишина.

Тяжёлая, натянутая, уже слишком наполненная для того, чтобы продолжать оставаться безопасной.

Я сидела чуть боком, упираясь пальцами в край сиденья и глядя в тёмное стекло, где огни дворца растекались длинными золотистыми полосами, а в отражении смутно виднелся он — напротив, слишком неподвижный, слишком собранный, слишком явно сдерживающий себя для человека, который, по-хорошему, уже должен был либо что-то сказать, либо выйти и пешком уйти в ночь, чтобы никого не убить.

Карета тронулась. Ровно. Мягко.

Молчание продержалось несколько секунд, но я чувствовала в нём ту самую опасную, почти телесную плотность, которая бывает только тогда, когда между двумя людьми уже накопилось слишком много взаимных ударов, недосказанности, попыток контролировать, не уступать и не признавать очевидное.

Он не выдержал первым. Разумеется.

— Ты вообще понимаешь, что только что произошло? — спросил он.

Голос был тихим.

Настолько тихим, что в нём не осталось ни следа привычной придворной ровности, и именно поэтому он прозвучал острее любого окрика.

Я не повернулась сразу.

Провела взглядом по отражению его лица в стекле, отметила напряжённую линию челюсти, то, как он держит плечи, будто внутри него уже всё давно пришло в движение, и только потом медленно перевела глаза на него самого.

— Тебе придётся уточнить, — ответила я спокойно. — Вечер, знаешь ли, получился довольно щедрым на события. Я могу запутаться, что именно оскорбило тебя сильнее: Эйден, Лейрон или сам факт, что я, кажется, начала существовать не по расписанию, удобному для тебя.

В его взгляде мелькнуло раздражение. Не вспышкой. Глубже.

Так, будто он уже устал от того, что я снова и снова попадаю в самую неудобную для него точку.

— Не играй со мной, — сказал он.

— А я и не играю, — отозвалась я. — Я действительно хочу понять, с какой именно претензии ты собираешься начать. Их у тебя, насколько я успела заметить, накопилось достаточно.

Он резко подался вперёд, упираясь ладонями в сиденье, и это движение было уже не тем плавным, холодным жестом, которым он прикрывал раздражение на людях. Это было движение мужчины, у которого слишком долго горело внутри и который уже перестал делать вид, будто всё держит идеально под контролем.

— Ты стоишь перед ним, — произнёс он чуть жёстче, — смотришь на него так, будто он для тебя не просто знакомый мужчина, с которым вы обменялись парой слов, позволяешь ему подойти к тебе снова, позволяешь говорить с собой, и после этого хочешь сказать, что я должен сидеть спокойно и не замечать ничего?

Я чуть приподняла бровь.

— «Позволяешь» — это, конечно, особенно очаровательное слово. Ты сейчас действительно хочешь поговорить о том, что именно я кому-то «позволяю»?

— Не переводи разговор.

— Я не перевожу, — сказала я мягче, но не менее ядовито. — Я просто очень хочу понять, когда именно у тебя проснулся этот внезапный талант считать себя вправе регулировать моё общение с остальным миром. Раньше, помнится, тебя куда больше устраивала роль человека, который при встрече со своей женой предпочитает делать вид, будто у стены за её спиной есть нечто бесконечно более интересное.

Он замолчал. Ненадолго, но этого хватило, чтобы я успела заметить, как удар попал.

И не просто попал — задел ту часть, которую он изо всех сил старался держать закрытой.

— Это не одно и то же, — сказал он наконец.

— Нет? — я наклонила голову, наблюдая за ним. — Тогда просвети меня. Потому что с моей стороны всё выглядит до смешного просто: пока я была навязанной, удобной в своей нелепой привязанности и предсказуемой в попытках получить от тебя хоть что-то, тебя очень устраивало, что у меня нет пространства, желания и, вероятно, даже достоинства. Но как только кто-то другой задержал на мне взгляд дольше, чем тебе приятно, ты вдруг вспомнил о браке. Это, знаешь ли, очень трогательная эволюция.