— Простите? — произнёс он.

— Не надо мне верить, — повторила я спокойно. — Следите, проверяйте, делайте выводы, если вам от этого легче дышится. Но не надо вести себя так, будто ваше недоверие должно меня как-то потрясти. Я не прошу у вас ни расположения, ни сочувствия, ни права начать всё сначала. И, уж точно, не пытаюсь заставить вас смотреть на меня иначе.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно вас утомить меньше.

Он усмехнулся. Очень слабо.

Но это была усмешка. Первая настоящая, кажется.

Холодная, почти безрадостная, но живая.

— Вы научились говорить разумные вещи.

— Возможно, рядом с вами у меня нет выбора.

— Выбор у вас был всегда.

Я склонила голову, рассматривая его.

— Забавно слышать это от человека, который до сих пор разговаривает со мной так, будто я уже признана виновной, просто суд затянулся.

— А вы считаете себя невиновной?

Господи, ну конечно. Не человек, а ходячее следствие с выдающимися скулами.

— В чём именно? — спросила я. — В том, что была дурой? Вероятно, нет. В том, что была навязчивой? Судя по вашим словам, нет. В том, что оказалась в положении, где каждый ваш взгляд теперь выглядит подозрительным? Тоже, пожалуй, нет. Но если вы спрашиваете, строю ли я сейчас вокруг вас новую ловушку, то ответ вас разочарует.

Он прищурился.

— Почему?

Я пожала плечом.

— Потому что, милорд, вы не настолько занимаете мои мысли, как вам, возможно, приятно думать.

В комнате стало очень тихо.

Даже Морр замолчал.

И вот теперь я, кажется, действительно задела его. Не самооценку, нет. У таких мужчин она обычно бронированная.

Но удобную уверенность.

Ту самую, где всё уже разложено по полкам: вот одержимая жена, вот её новая тактика, вот я, снова вынужденный отбиваться.

А потом вдруг выясняется, что жена — по крайней мере нынешняя её версия — в принципе не слишком впечатлена его центральной ролью в этой драме.

Для Диона это было даже не оскорбительно. Это было неудобно.

А неудобные вещи люди его склада не любят сильнее всего.

Он медленно перевёл взгляд на вазу.

На шиповник.

На тонкую полоску крови у меня на пальце, о которой я уже почти забыла.

— Вы поранились, — сказал он.

Я посмотрела на руку.

— Незначительно.

— От цветов?

— Представьте себе. Некоторые красивые вещи кусаются.

— Вам, как никому другому, должно быть это известно.

— Вы сейчас о цветах или всё-таки о браке?

На этот раз он не ответил.

Вместо этого подошёл совсем близко.

Так близко, что я почувствовала лёгкий холод его камзола, слабый запах чего-то древесного, чистого, без сладости — ничего общего с духами Изель. Он взял мою руку за запястье, не грубо, но твёрдо, и поднёс ближе к свету.

У него были прохладные пальцы.

Сильные.

И абсолютно лишённые всякой нежности.

Не потому, что он хотел сделать больно.

А потому, что нежность в такие моменты, видимо, просто не приходила ему в голову.

— Это ерунда, — сказала я.

— Вас не спросили.

— Какое счастье. А то я уже начала привыкать к иллюзии равноправия.

Он коротко взглянул на меня, а потом легко провёл большим пальцем чуть выше царапины, и тонкая золотистая нить магии вспыхнула между его пальцами, как солнечный волос.

Я замерла.

Свет был совсем другим, не таким, как у лекаря. Не мягким и тёплым, а тонким, точным, почти строгим. Он не растекался, не успокаивал, а будто вычерчивал порядок поверх повреждения, закрывая кожу там, где секунду назад была кровь.

Через мгновение всё исчезло.

На пальце не осталось ничего.

Я медленно выдохнула.

Ладно. Это было красиво. Раздражающе, но красиво.

Дион отпустил мою руку.

— В следующий раз, если захотите гулять по саду, сообщите.

— Чтобы вы успели направить за мной наблюдение по официальному маршруту?

— Чтобы я знал, где вы находитесь. Вчера вы уже едва не погибли.

Я посмотрела на него внимательнее.

Вот сейчас. Сейчас в его голосе было нечто чуть другое.

Не забота.

До этого мы ещё не доросли и, возможно, не доползём без серьёзных травм. Но нечто похожее на раздражённую необходимость не допустить повторения хаоса.

— Вы говорите так, будто это доставило бы вам неудобства, — заметила я.

— Доставило бы.

— Какие именно?

— Административные.

Я рассмеялась. Не выдержала. Тихо, коротко, но искренне.

И, кажется, именно это удивило его сильнее всего за весь разговор.

— Чудесно, — сказала я, всё ещё улыбаясь. — Спасибо. Это почти трогательно.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом отступил.

Воздуха между нами стало больше.

Жить — проще.

— Вы невыносимы, — произнёс он.

— Говорят, раньше было хуже.

— Намного.

— Тогда вам следует радоваться прогрессу.

— Я бы радовался, если бы верил в него.

— Беда в том, милорд, что вы вообще мало во что верите, кроме собственных выводов.

— Обычно этого достаточно.

— Возможно. Но только пока жизнь не решает посмеяться над логикой.

На этот раз молчание затянулось чуть дольше.

Потом он кивнул. Сам себе, не мне. Как будто отмечал что-то внутренне.

Словно разговор не убедил его. Но сдвинул что-то с места.

— Отдыхайте, — сказал он наконец.

— Постараюсь делать это без новых покушений на вашу административную стабильность.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

И он вышел.

Дверь закрылась.

Я ещё несколько секунд стояла на месте, глядя туда, где он только что был, потом медленно опустилась в кресло и выдохнула.

— Ну? — спросила я вслух, потому что теперь могла.

Морр потянулся и спрыгнул на подлокотник.

— Он в ярости.

— Да нет, для ярости у него слишком хороший воротник.

— Хорошо. Тогда он глубоко, изысканно и очень воспитанно не в себе.

Я откинула голову назад и закрыла глаза.

— Знаешь, что самое смешное?

— Что ты жива?

— Это тоже. Но нет. Самое смешное — он правда думает, будто я переставила мебель, убрала его портрет и притащила в спальню шиповник ради того, чтобы как-то на него повлиять.

Морр уселся рядом.

— А ты нет?

Я открыла один глаз.

— Морр.

— Что?

— Я переставила мебель, потому что комната душила. Убрала портрет, потому что мне не нужен мужчина с лицом семейного допроса у кровати. И принесла шиповник, потому что он красивый, честный и колючий. В отличие от некоторых присутствующих в этом доме, ему хотя бы хватает приличия не скрывать последнее.

Кот довольно прищурился.

— Вот поэтому ты мне и нравишься больше Изель.

— О, я польщена. Значит, не зря терплю тебя.

— Не обольщайся. Я просто люблю смотреть, как ты портишь людям стройную картину мира.

Я тихо усмехнулась и повернула голову к окну.

Шиповник стоял в вазе, ловил свет и выглядел так, будто ему совершенно плевать, кто в этом доме кем недоволен.

Очень достойная жизненная позиция.

— Знаешь, — сказала я, — кажется, я тоже начинаю входить во вкус.

Морр зевнул.

— Это заметно. И, к моему глубочайшему удовольствию, Дион тоже.

Глава 7

За неделю человек может многое.

Например, в своём мире — научиться жарить кабачки так, чтобы они не превращались в безвольную мокрую трагедию, наконец ответить на три давно висящих сообщения и пару раз подумать, что пора начинать новую жизнь, но не сегодня, потому что сегодня дождь, усталость и вообще ретроградный Меркурий.

В магическом замке за неделю можно было сделать куда больше.

Я, например, успела передвинуть половину собственной спальни, приучить Нору к тому, что не кидаюсь в неё расчёсками и не требую духов под настроение «томная катастрофа», дважды сходить в сад к Тарну, один раз довести Грегора до выражения лица, которое в его исполнении почти считалось эмоциональным всплеском, и окончательно смириться с тем, что Морр спит там, где ему удобно, а удобно ему, как правило, на моих вещах, книгах или нервах.