Замок тоже привыкал ко мне.

Слуги уже не смотрели так, будто я вот-вот начну визжать, швырять фарфор и требовать луну в фамильной оправе. Теперь они смотрели иначе. Осторожнее. С любопытством. Иногда с явным подозрением. Иногда даже с тенью уважения, что, по ощущениям, в этом доме давалось тяжелее, чем государственные награды.

Дион за эту неделю появлялся достаточно, чтобы я не забыла, что у меня вообще-то есть муж, и недостаточно, чтобы это стало моей главной проблемой.

Он наблюдал.

Всегда.

Иногда издалека, иногда в разговоре, иногда просто одним своим идеально собранным присутствием, от которого становилось ясно: человек ещё не решил, что именно ты замышляешь, но уже готов к худшему. Впрочем, это была его личная форма душевного досуга, и я не собиралась ему мешать.

Потому что, если честно, у меня были дела поинтереснее.

Например, я пыталась привыкнуть к жизни в теле женщины, которую кто-то совсем недавно очень хотел убить.

Эта мысль не исчезала. Просто перестала стоять посреди комнаты, размахивая руками. Теперь она сидела где-то в углу сознания, скрестив ноги, и время от времени вежливо напоминала: между прочим, кто-то столкнул прежнюю хозяйку этого тела с лестницы. Или помог ей упасть. Ты, конечно, можешь сейчас выбирать шиповник и спорить с дворецким, но не забывай, что у истории есть тёмная часть.

Я не забывала.

Просто пока не собиралась класть её в центр стола, как недоеденный ужин.

Утро того дня началось с Грегора.

А если точнее — с моего искреннего, светлого, почти детского желания посмотреть, где у этого человека предел.

Он пришёл в малую гостиную, когда я стояла у раскрытого окна и изучала комнату с выражением лица человека, который вот-вот совершит что-то бытовое, но с последствиями.

Гостиная была красивая. Слишком красивая. Застывшая. Всё в ней стояло на своих местах так безукоризненно, будто мебель здесь подчинялась военному уставу. Диван напротив камина. Два кресла под одинаковым углом. Столик строго по центру. Ваза с цветами, которые выглядели так, словно за всю свою жизнь не позволили себе ни одного лишнего лепестка.

— Грегор, — сказала я, не оборачиваясь, — скажите мне честно. Вы сами расставляли здесь мебель или в доме есть тайное общество любителей симметрии?

Он остановился в паре шагов.

— Эта гостиная устроена так, как было удобно прежним хозяевам, миледи.

— Ужасно за них рада. А мне неудобно.

Я повернулась и увидела в его лице ту самую идеально выверенную пустоту, за которой прятались целые тома молчаливой оценки.

— Что именно вас не устраивает? — спросил он.

— Всё стоит так, будто люди здесь не живут, а ведут допрос с фарфором. Передвиньте кресло ближе к окну. Уберите второй столик. И замените цветы.

Он посмотрел на меня.

Потом на комнату.

Потом снова на меня.

— На какие цветы заменить? — спросил он.

Вот это мне в нём и нравилось. Не спорил. Не вздыхал. Просто уточнял масштаб катастрофы.

— На живые.

Пауза.

— Эти цветы живые, миледи.

— Формально, возможно. Но выглядят так, будто уже морально готовы к похоронам. Попросите Тарна прислать что-нибудь менее воспитанное.

Грегор молчал. Совсем немного. Но мне хватило.

О да. Страдай. Вежливо, тихо, но всей душой.

— Разумеется, миледи, — сказал он наконец.

— И ещё, Грегор.

— Да?

— Откройте остальные окна. Воздух здесь стоит так чинно, что мне неловко дышать.

На этот раз он всё-таки позволил себе едва заметный вдох — не утомлённый, не раздражённый, а такой, каким дышат люди, внезапно понявшие, что их рабочий день стал гораздо интереснее, чем они рассчитывали.

— Как пожелаете.

— Благодарю. И не смотрите так, будто я сейчас предложу снести стену. Хотя мысль любопытная.

Его взгляд на долю секунды изменился. Почти. Чуть.

Так, будто где-то внутри очень сдержанный человек всё же представил, как именно я могу однажды заинтересоваться архитектурой слишком буквально.

Боже, как мало иногда нужно для счастья.

Когда он лично передвигал кресло — ровно настолько, чтобы не дать ни одному слуге потом сказать, что госпожа внезапно сошла с ума и потребовала переставить полдома, — я сидела на подоконнике, пила чай и наслаждалась зрелищем.

— Вы выглядите довольной, миледи, — сухо заметил он.

— А вы наблюдательны, Грегор. Ещё немного, и я начну всерьёз вами гордиться.

Он поставил кресло и повернулся ко мне.

— Мне стоит опасаться такого расположения?

— Безусловно. Я могу начать говорить вам приятные вещи.

— Это действительно звучит тревожно.

Я улыбнулась.

— Вот видите. А говорят, у вас нет чувства юмора.

Он ничего не ответил, но в уголке его левого глаза будто бы дрогнуло что-то человеческое. Или мне просто очень хотелось верить, что внутри этого идеально отутюженного мужчины всё-таки бьётся сердце, а не метроном.

После гостиной я пошла в спальню, прихватив с собой книгу, чай и Морра, который, разумеется, увязался следом, будто боялся пропустить ещё один акт моей войны с бытовой стагнацией.

Там, в тишине, пока за окном шуршали листья и где-то далеко раздавались шаги слуг, я наконец задала вопрос, который должен был возникнуть у любой нормальной женщины ещё несколько дней назад, если бы её жизнь не была настолько щедра на срочные проблемы.

— Морр.

Он лежал на ковре, вытянувшись во всю свою чёрную, вредную длину, и даже не поднял головы.

— Мм?

— Ты вообще кто?

Вот теперь он посмотрел.

Медленно. Лениво. С тем выражением, с каким обычно смотрят на ребёнка, который только на пятый день догадался спросить, почему у шкафа есть дверь.

— Какой объём ответа тебя интересует? — уточнил он.

— Начнём с базового. Почему тебя слышу только я?

— Потому что так сложилось.

— Морр.

— Что?

— Я сейчас очень мирная. Не злоупотребляй этим.

Он сел, обернул хвост вокруг лап и некоторое время просто смотрел на меня своими зелёными глазами.

— Изель меня не слышала, — сказал он наконец.

Я выпрямилась.

— То есть это не её особенность.

— Нет.

— Тогда чья?

— Похоже, твоя.

Тишина в комнате вдруг стала другой.

Не уютной. Не сонной.

Тонкой.

Острой.

Я медленно закрыла книгу.

— У Изель не было магии, — сказала я.

— Не было.

— Вообще?

— Вообще.

Я задумалась.

Это не испугало меня сразу. Пока ещё нет. Но внутри что-то сдвинулось, как полка, на которую слишком долго складывали вещи, а теперь одна из них вдруг упала.

— Хорошо, — проговорила я медленно. — Допустим, я тебя слышу, потому что со мной что-то… не так. Вопрос следующий: это связано с тем, что я попала в её тело? Или с телом? Или с тобой?

— Да.

Я уставилась на него.

— Ты сейчас специально?

— Ты задала слишком много плохих вопросов сразу.

— Тогда дай один хороший ответ.

Морр моргнул.

— Это новое.

— Что именно?

— То, что между вами есть связь, которой раньше не было. Между тобой, телом и… чем-то ещё.

— Потрясающе. Обожаю объяснения, после которых хочется одновременно выпить и удариться обо что-нибудь ещё раз, чтобы проверить, не станет ли понятнее.

Он дёрнул ухом.

— Ты пока не готова к длинным ответам.

— А ты к честным?

— Я всегда честен.

— Нет, ты всегда загадочен и неприятно доволен собой.

— И это тоже.

Я встала и подошла к свободному пространству у окна, где за эти дни уже начала чувствовать себя почти как дома. Почти. То есть настолько, насколько вообще можно чувствовать себя дома в комнате женщины, которая читала о брачных обрядах и держала портрет собственного мужа у кровати, словно это должно было когда-нибудь закончиться хорошо.

Тело просило движения.

Не прогулки, не вежливого перемещения по коридору, не того, что в этом доме считалось женской грацией, а настоящего движения. Пространства. Линии. Воздуха.