Я замерла. Не внешне. Внутри. Потому что вот это уже было не просто подколом. И не просто ответом. Это было признанием.

Коротким. Неловким. Почти случайным.

И именно поэтому очень настоящим.

— Бедный ты человек, — мягко сказала. — Жить рядом с такой внимательной женщиной должно быть мучительно.

Его губы дрогнули. Почти в улыбке. Почти.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Снова тишина. Но теперь она была не пустой.

А той, в которой люди не спешат говорить дальше, потому что уже и так поняли друг друга чуть больше, чем собирались.

Грегор появился у двери именно в тот момент, когда сцена, по всем законам судьбы, начала становиться слишком человеческой.

Я заметила его раньше, чем он успел заговорить, и тут же оживилась.

— Ах, вот вы где, — сказала с почти хищным удовольствием. — Я уже начала скучать.

Грегор, как и положено человеку с опытом выживания в этом доме, даже не моргнул.

— Я польщён, миледи.

— Не врите, — вздохнула. — Вам это не идёт.

— Я и не пытаюсь.

— Ещё хуже.

Он перевёл взгляд на стол, на Морра, развалившегося на стуле с видом самого законного участника позднего ужина, потом на Диона, потом снова на меня.

— Я хотел уточнить, — произнёс он, — нужны ли дополнительные распоряжения на ночь.

Я тут же села чуть ровнее.

— Да, — сказала. — Нужно.

Дион медленно повернул к ней голову.

— Мне уже не нравится, — заметил он.

— Это потому, что у тебя мало воображения, — отмахнулась. — Грегор, я считаю, что охрану следует культурно развивать. В частности — Рейла. Он очень старается, но его поворот всё ещё вызывает во мне не эстетическое наслаждение, а желание вызвать лекаря.

Грегор закрыл глаза. Всего на секунду. Но я почти готова была аплодировать.

— Миледи, — произнёс он очень ровно, — боюсь, охрана всё же создана не для танцев.

— Какая узость мышления, — покачала головой. — А я-то думала, вы человек широких взглядов.

— У меня строго прикладные взгляды.

— Жаль. Тогда вам придётся жить в мире, где я всё равно завтра продолжу.

— Я подозревал.

Дион тихо выдохнул сквозь нос, и я, повернувшись к нему, заметила, что он действительно… почти улыбается.

Не открыто. Не свободно.

Но этот сдвиг всё равно был настолько явным, что мне самой пришлось спрятать собственную улыбку за бокалом.

— Ты его доведёшь, — сказал Дион.

— Нет, — возразила. — Я его развиваю.

— В сторону нервного истощения.

— Неправда. Он становится живее.

Грегор, к его чести, выдержал это с тем самым выражением лица, которое, вероятно, должно было означать «я не участвую в данном фарсе», но у меня уже слишком хорошо получалось считывать микроскопические признаки того, что внутри у него всё же что-то происходит.

— На сегодня всё, Грегор, — сказал Дион, всё ещё глядя на неё.

— Да, милорд.

Когда дверь закрылась, я всё-таки рассмеялась.

Негромко. Устало. Но искренне.

— Признай, — сказала я, — это было полезно.

— Для кого?

— Для дома. Для охраны. Для моего душевного здоровья. Для общего эстетического уровня.

— Для моего терпения это было разрушительно.

— Оно у тебя вообще есть?

Он посмотрел на меня поверх свечи.

— С тобой — очень ограниченно.

Я медленно откинулась на спинку стула.

— И всё же ты продолжаешь со мной разговаривать.

— У меня не так много выбора.

— Ну конечно. Ты ведь совершенно точно не получаешь от этого никакого странного, мучительного удовольствия.

Он не ответил сразу. Только смотрел.

И я вдруг очень ясно поняла: вот этот взгляд, без двора, без зала, без чужих ушей, становится опаснее любых слов. Потому что в нём уже слишком мало привычной маски и слишком много самого Диона — того, которого я до сих пор видела только урывками.

— Ты сегодня слишком уверена в себе, — сказал он наконец.

— Я поела, — невинно ответила. — Это меня бодрит.

— Не сомневаюсь.

Он поднялся первым. Обошёл стол. Остановился рядом. И, протягивая мне руку, сказал уже тише:

— Пойдём. Ты устала больше, чем хочешь признать.

Я посмотрела на его ладонь. Потом на него. Потом снова на ладонь. И вложила пальцы в его руку.

Он помог мне подняться без лишних движений, но в этот раз, когда я встала, не отпустил сразу. Наши лица оказались ближе, чем требовалось для простой вежливости, и на короткую, почти болезненную секунду всё в комнате снова стало очень тихим.

Слишком.

Я чувствовала тепло его пальцев. Он, вероятно, тоже слишком отчётливо осознавал, что держит меня дольше, чем нужно. Но никто из нас не сделал шаг назад первым.

— Спокойной ночи, Изель, — сказал он тихо.

И это прозвучало почти… мягко. Почти. Я подняла на него взгляд.

— Не привыкай к тому, что я послушно ухожу спать по твоему совету.

Уголок его рта дрогнул.

— Поздно.

Только после этого он отпустил мою руку.

Я медленно отошла на шаг, чувствуя, как по коже ещё расходится память от этого прикосновения, и вдруг поняла, что усталость вечера никуда не делась — просто теперь в ней было что-то ещё.

Не тревога. Не раздражение. Не победа.

Скорее странное, очень тихое ощущение, что между нами и правда что-то сместилось — не в красивую, простую сторону, не в сторону «всё стало легче», а в гораздо более опасную и потому живую.

Морр, всё это время молча наблюдавший со стула, дождался, пока за Дионом закроется дверь, и только потом лениво произнёс:

Ну что ж. Если так пойдёт дальше, я, пожалуй, начну брать плату за лучшие места в этом доме.

Я посмотрела на него и всё-таки засмеялась снова. Уже легче.

Ты невозможен.

А ты наконец-то перестаёшь скучать, отозвался он.

И, как ни странно, в этом он тоже был прав.

Глава 26

Утро встретило меня не драматическим прозрением, не мучительным чувством вины и даже не тем особым типом женского стыда, который, если верить плохим романам, обязан приходить после любых сложных разговоров с опасно красивыми мужчинами.

Нет.

Я проснулась с мыслью о пуговице.

Не о кронпринце, не о том, как Дион смотрел на меня в карете, будто пытался одновременно придушить, встряхнуть и, возможно, запереть где-нибудь в дальнем крыле ради моего же блага, и даже не о том странном, почти неприлично уютном моменте в столовой, когда он подал мне руку и не отпустил её сразу.

Нет, из всего этого бардака мой мозг выбрал самую романтичную вещь на свете — мужскую пуговицу.

Я полежала ещё несколько секунд, глядя в балдахин и слушая, как где-то за окном перекликаются птицы, а в коридоре мягко, почти бесшумно проходят слуги, и вдруг поймала себя на странной мысли.

Я уже не сравнивала.

Не сравнивала этот дом с современными квартирами.

Не переводила про себя происходящее в язык своей прошлой жизни.

Не думала, что было бы «у нас», как бы это выглядело «в моём мире», чем бы всё это закончилось «там».

Когда-то я внутренне комментировала каждый шаг в этом мире через свою прежнюю реальность, как турист, попавший в особенно неудобную экскурсию. Теперь же… теперь я просто жила здесь. Злилась здесь. Ела здесь. Танцевала здесь. Спорила с мужем здесь. И даже думала о покушении так, будто это не что-то, что случилось со мной в чужой истории, а моя собственная проблема, с которой я собираюсь разбираться своими руками.

Мысль была короткой, но неприятно ясной.

Вот так, значит, подумала я. Даже внутренний туризм закончился.

Ты пялишься в потолок так, будто он лично виноват в твоих бедах, лениво заметил Морр.

Я повернула голову.

Он лежал у меня в ногах с тем уютным, обнаглевшим достоинством, которое доступно только котам и очень немногим мужчинам, и, как всегда, выглядел так, будто всю ночь занимался исключительно важными философскими наблюдениями, а не спал, развалившись на моей кровати.