Из спальни мы вышли вместе: я, Нора и Морр, который шагал рядом с таким видом, будто сопровождает меня не из симпатии, а как личное проклятие рода.

Слуги в коридорах замечали это.

И это было прекрасно видно.

Кто-то лишь чуть задерживал взгляд, кто-то едва заметно приподнимал брови, кто-то быстро опускал глаза, но все без исключения отмечали одно и то же: Морр идёт рядом с госпожой, а госпожа позволяет ему идти рядом, и выглядит это так, словно между ними давно заключён какой-то очень странный, но твёрдый союз.

Отлично. Теперь я ещё и подозрительная кошатница. Надеюсь, в этом мире за это хотя бы не сжигают.

Пока нет, лениво отозвался Морр.

Малая столовая встретила нас утренним светом, блеском серебра и Дионом де Касселем, который уже стоял у окна в компании человека настолько сухого, прямого и безупречно собранного, что я сразу поняла: дворецкий. Причём не тот дворецкий, который «добрый старик при доме», а тот, который переживёт смену трёх хозяев, двух войн и один семейный позор, после чего всё так же ровно уточнит, как именно подавать чай.

— Миледи, — произнёс он, поклонившись.

Грегор, так назвала его Нора.

На вид около пятидесяти, высокий, сухощавый, с серыми глазами, в которых не было ни суеты, ни тепла, зато присутствовало неприятное ощущение, что этот человек умеет хранить чужие тайны дольше, чем сами хозяева способны их пережить.

Ну вот. Один красивый следователь при короне, второй — ходячий отчёт о нарушениях этикета. Повезло мне с мужской частью дома.

Дион обернулся.

Сегодня он выглядел так, будто решил быть особенно невыносимым, но в рамках хорошего вкуса: тёмно-синий камзол, серебряная застёжка у воротника, убранные назад волосы, собранное лицо человека, который, возможно, и спит, но исключительно назло остальным.

Его взгляд задержался сначала на мне, потом на Морре у моих ног.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Вы встали, — сказал он.

— Поразительное наблюдение, — мягко ответила я. — Я тоже очень собой горжусь.

Он пропустил это мимо лица, но я видела: фиксирует. Всё фиксирует. И то, как я вошла. И как села.

И как Морр без приглашения улёгся возле моего стула.

Грегор тоже это заметил, разумеется.

О, даже не так. Он, вероятно, заметил это ещё до того, как кот успел сесть.

Мы разместились за столом. Грегор подал чай. Я машинально поблагодарила его, и в воздухе что-то изменилось. Не драматично. Не заметно постороннему. Просто Дион на секунду поднял взгляд, а Грегор ответил чуть медленнее, чем требовала ситуация.

Вот и всё.

Мелочь.

Но в доме, где все привыкли к одной Изель, мелочи были громче криков.

Я ела с аппетитом, не изображая из себя трагическую фею на голодном обмороке, сама налила себе чай и почти сразу почувствовала: Диону это не нравится. Не потому, что чай. Потому что не по сценарию.

— Вы хорошо спали? — спросил он.

Надо же. Какая нежная форма допроса.

— Настолько хорошо, насколько это возможно, если просыпаешься в доме, где половина мебели знает о тебе больше, чем ты сама.

Грегор поставил блюдо с фруктами и бесшумно отступил. Его лицо не изменилось, но я была готова поспорить: где-то внутри этот человек уже мысленно написал фразу «госпожа после падения проявляет несвойственную ей иронию».

— Память всё ещё подводит? — спросил Дион.

— Периодически.

— Удобно.

— Не то слово.

Он поднял чашку, не сводя с меня глаз.

— Раньше вы не ели по утрам.

— Раньше я, видимо, много делала себе во вред.

— Самокритика вам не свойственна.

Слава богу, хоть одному из нас свойственна прямота без завитушек.

Я позволила себе лёгкую улыбку.

— После удара головой во мне, похоже, проснулись неожиданные добродетели.

И тут Грегор, подошедший справа, спокойно произнёс:

— Миледи, вы держите нож в левой руке.

Чёрт.

Опять эта дурацкая мелочь.

Я медленно подняла взгляд.

Грегор смотрел безупречно вежливо. Даже слишком. Так смотрят люди, которые не задают лишних вопросов только потому, что ещё не время.

— После вчерашнего мне так удобнее, — ответила я.

— Разумеется, миледи.

Да-да. Разумеется. А ещё ты уже записал это в свою безупречную внутреннюю книжечку под названием «странности госпожи, том первый».

Дион ничего не сказал.

И это было хуже.

Он просто смотрел. С тем самым своим спокойным, холодным вниманием, от которого хотелось или срочно стать безупречной, или запустить в него чайником.

— Вы помните, зачем были вчера в западной гостиной? — спросил он наконец.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. И, признаться, это одна из немногих загадок, которые я пока не готова считать очаровательными.

— Я не люблю случайности, Изель.

Я едва не фыркнула.

Господи, какой же ты тяжёлый человек. Тебя бы в ясный день выпускать на улицу только по специальному разрешению, чтобы не портил погоду.

Морр у стула лениво потянулся.

Он хотя бы не скучный.

Вот за что ты на его стороне?

Я не на его стороне. Я на стороне развлечения.

После завтрака Дион поднялся первым.

— Не переутомляйтесь, — сказал он. — И если что-то вспомните, сообщите мне сразу.

— Разумеется, милорд.

Он чуть склонил голову, Грегор поклонился следом, и оба вышли.

Только тогда я позволила себе выдохнуть.

Нора тоже, как ни странно.

— Вы держались очень хорошо, миледи, — тихо сказала она.

— Правда? А мне казалось, что я только что завтракала с личным воплощением недоверия и человеком, который способен определить моральный облик женщины по тому, в какой руке у неё нож.

Нора опустила глаза, пряча улыбку.

— Грегор очень внимателен.

— Это я уже поняла. Ещё немного, и он скажет, что я не так моргаю.

Мы вышли в галерею, и именно там, у высокого окна, я увидела маленькую тёмную вещь на каменном подоконнике.

Пуговица.

Тяжёлая, матовая, с тонкой серебряной насечкой и незнакомым знаком в центре. Не герб де Касселей. Не обычная одежная мелочь. Слишком дорогая, слишком заметная и слишком неуместная в той части дома, где вчера кто-то либо очень удачно столкнул Изель, либо не менее удачно дал ей упасть.

Я остановилась и подняла её.

— Что-то не так, миледи? — спросила Нора.

— Нет, — ответила я спокойно, сжимая пуговицу в ладони. — Просто думаю.

Это тоже было правдой.

Потому что впервые за всё это время я почувствовала не растерянность, не раздражение и даже не страх.

Настоящий интерес.

Холодный, цепкий, почти весёлый.

Ну что ж, Изель. Похоже, ты перед уходом всё-таки оставила мне не только мужа с отвратительным характером, но и хорошую загадку.

Глава 5

К вечеру я окончательно поняла одну простую, очень полезную и почему-то удивительно освобождающую вещь: осторожность в моём положении, конечно, красива как концепция, но на практике она имела один существенный недостаток — совершенно не приносила удовольствия.

Я стояла посреди спальни Изель, босиком на прохладном паркете, и смотрела на комнату так, как люди обычно смотрят на чужую идеально обставленную жизнь, в которую их зачем-то насильно поселили.

Комната была безупречна.

Настолько безупречна, что хотелось что-нибудь испортить из чисто моральных соображений.

Нет, не вульгарно. Не со скандалом. Не размахивая подсвечником и не устраивая истерику, как, вероятно, ожидали бы от прежней хозяйки этого тела. Куда тоньше.

Я медленно прошлась вдоль стены, провела пальцами по резной спинке кресла, остановилась у окна и снова огляделась.

Слишком много серебра.

Слишком много выверенной нежности.

Слишком много предметов, которые не жили, а демонстрировали вкус. Комната Изель не выглядела местом, где спят, плачут, читают, злятся или дышат. Она выглядела местом, где красиво лежат, красиво страдают и очень надеются, что их в этот момент кто-нибудь увидит.