— Надеюсь, тебе уже доложили, что я пытаюсь перевоспитать твою охрану, — сказала я спокойно.

— Мне доложили, что ты устроила в саду представление, — ответил он.

Я подняла взгляд. Он стоял у двери, чуть уставший, с тенью под глазами, но всё ещё слишком собранный для человека, который последние дни, судя по всему, почти не спал.

— Это было не представление, — возразила я. — Это была культурная инициатива.

Он подошёл ближе. Остановился напротив.

— Ты скучаешь.

— Я заперта.

— Ты под защитой.

— Это ты так это называешь.

Он усмехнулся.

— А ты как?

Я чуть склонила голову.

— Очень красиво. Почти как «ты не пленница, ты просто не выходишь за пределы дозволенного».

Он посмотрел на меня дольше, чем нужно. Потом достал что-то из кармана. Небольшой предмет. Тонкая цепочка с подвеской. Тёмный металл, почти чёрный, с едва заметным узором, который я не смогла сразу разобрать.

Он протянул её мне.

— Надень.

Я не взяла.

— Что это?

— Артефакт.

— Какой?

— Такой, который позволяет мне знать, где ты.

Я медленно подняла взгляд.

— Контроль или забота?

Он не отвёл взгляда.

— Выбирай, что тебе проще принять.

Тишина. Я протянула руку, но он не отдал цепочку. Вместо этого сделал шаг ближе и сам надел её на меня.

Пальцы его коснулись моей кожи — коротко, почти случайно, но этого хватило, чтобы по спине пробежало странное, неуместное ощущение, которое не имело никакого отношения ни к страху, ни к раздражению.

Я замерла. Он тоже. На секунду. Слишком долгую для простой необходимости. Потом он отступил.

— Теперь я буду знать, если с тобой что-то случится, — сказал он уже ровно.

Я коснулась подвески.

— Значит, ты всё-таки решил перестраховаться.

— Значит, я не собираюсь давать кому-то второй шанс.

Я усмехнулась.

— Как неожиданно заботливо.

— Не привыкай.

— Уже поздно.

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде было слишком много того, что мы оба не собирались сейчас разбирать.

— Это не случайный человек, — сказал он вдруг. — Он внутри дома.

Я замерла.

— Ты уверен?

— Почти.

— Прекрасно, — выдохнула я. — Значит, мне повезло вдвойне.

Он чуть склонил голову.

— Почему?

— Потому что я под охраной, — сказала я, — и под угрозой одновременно. Очень насыщенная жизнь.

Он не улыбнулся. Но уголок губ всё-таки чуть дрогнул.

— Привыкай, — сказал он тихо.

И вышел.

Я осталась у окна. С артефактом на шее. С котом на коленях. И с ощущением, что скучать мне, возможно, больше не придётся.

Глава 19

К пятому дню под постоянным наблюдением я окончательно пришла к выводу, что, если бы мне сейчас предложили все еще угрозу убийства, но с возможностью спокойно побыть одной хотя бы час, я бы всерьёз задумалась.

И это, пожалуй, было самым тревожным открытием из всех.

Потому что опасность — вещь абстрактная. Она где-то там, в будущем, в возможностях, в вероятностях. А вот человек, который стоит за твоей спиной и делает вид, что он просто часть обстановки — это очень конкретно, очень близко и, что самое неприятное, бесконечно раздражающе.

Ты снова смотришь на них так, будто выбираешь, с кого начать, лениво заметил Морр, растянувшись на подоконнике и наблюдая за мной с тем спокойным интересом, который появляется у него всегда, когда я начинаю принимать решения не из вежливости, а из внутреннего раздражения.

Я не сразу ответила, продолжая разглядывать двух стражников, стоявших в коридоре на таком расстоянии, которое, по их мнению, было достаточно незаметным, а по моему — просто демонстративным.

Я думаю, ответила я медленно. Если уж мне не дают заняться тем, чем я хочу, я хотя бы выберу, чем заняться тем, кто мешает.

Морр приоткрыл один глаз.

Это звучит как начало проблемы.

Это звучит как план.

Я развернулась и направилась прямо к стражникам, чувствуя, как внутри начинает появляться то самое знакомое ощущение: лёгкое, почти игривое напряжение, которое всегда приходило ко мне перед сценой, перед выступлением, перед моментом, когда нужно было взять пространство под контроль.

— Рейл, — произнесла я, остановившись перед тем самым несчастным, который уже имел удовольствие быть втянутым в мои «занятия», — сегодня мы продолжаем.

Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было всё.

Покорность. Усталость. И тихая, почти отчаянная надежда, что сейчас случится чудо, и кто-нибудь более влиятельный, чем он, вмешается.

Чудо не случилось.

— Миледи, — начал он осторожно, — возможно, это не самое…

— Самое, — перебила я мягко, но так, что спорить дальше уже не имело смысла. — Потому что если вы собираетесь сопровождать меня повсюду, я отказываюсь делать вид, что вы просто мебель. А раз вы не мебель, значит, у вас должны быть функции. Помимо стояния и тяжёлого дыхания.

Второй стражник, стоявший чуть позади, резко отвёл взгляд, явно пытаясь не рассмеяться, что, надо признать, требовало от него почти героического усилия.

— В сад, — кивнула я. — Нам нужно пространство.

И, не дожидаясь ответа, пошла вперёд.

Через несколько минут мы уже стояли на знакомой площадке, где каменные дорожки образовывали ровный круг, идеально подходящий для того, чтобы в нём происходило что-то одновременно абсурдное и подозрительно красивое.

Я остановилась, повернулась к Рейлу и протянула руку.

— Повторим с начала. Положение рук.

Он замер. Посмотрел на мою ладонь. Потом на моё лицо.

И, кажется, на секунду всерьёз задумался, не является ли происходящее каким-то сложным испытанием, которое проверяет его преданность.

— Миледи, — выдохнул он, — это действительно необходимо?

Я чуть склонила голову, позволяя лёгкой улыбке появиться на губах.

— Рейл, если ты ещё раз задашь этот вопрос, я решу, что ты не просто не умеешь танцевать, но и не умеешь учиться.

Он закрыл глаза на мгновение. Потом вложил свою ладонь в мою. И вот в этот момент всё стало… привычным. Почти.

Я выпрямилась, чуть подняла подбородок, почувствовала, как тело автоматически выстраивается в нужную линию, как мышцы вспоминают, как это — вести, направлять, чувствовать пространство не как ограничение, а как продолжение движения.

— Смотри на меня, — сказала я тихо. — Не на землю, не на свои ноги. На меня.

Он поднял взгляд.

— Теперь шаг. Медленно.

Мы начали двигаться.

Сначала тяжело, неуклюже, с постоянными сбоями, но постепенно я поймала ритм и начала подстраивать его под себя, как делала это раньше — не думая, не просчитывая, а просто чувствуя.

И именно в этот момент что-то снова отозвалось. Не резко. Не ярко.

Скорее как лёгкое, едва уловимое изменение в воздухе, как будто пространство вокруг на долю секунды стало плотнее, внимательнее, живее.

Я замерла. Рейл снова едва не врезался в меня.

— Миледи?..

Я медленно убрала руку. Отступила. Поймала дыхание.

Ты снова это почувствовала, тихо сказал Морр.

Я сжала пальцы.

Да.

И ты снова не можешь это проверить.

Да.

И это было самым раздражающим. Потому что я уже почти понимала: дело не в танце как таковом. Дело в состоянии. В том, как я двигаюсь, как перестаю думать, как тело перестаёт быть «чужим» и становится... моим.

Но проверить это сейчас было невозможно.

Потому что стоило мне сделать ещё один шаг в этом направлении, как два внимательных взгляда тут же зафиксируют: что-то изменилось.

Я выдохнула. И улыбнулась.

— На сегодня достаточно, — сказала я. — Ты уже не выглядишь как человек, которого ведут на казнь. Это прогресс.

— Спасибо, миледи, — выдохнул Рейл с таким облегчением, что мне даже стало его немного жаль.

Немного.

К вечеру, когда шум дня начал стихать, а коридоры замка наполнились той особенной тишиной, в которой любое движение звучит громче, чем днём, я наконец осталась в комнате почти одна — настолько, насколько это было возможно в моём новом положении.