Я поймала это слово сразу.

Не «это плохо для дома».

Не «это неудобно».

Не «это осложняет положение».

Мне. Личное. Пусть и сказанное почти невольно.

Он поднял взгляд и уже жёстче добавил:

— С этого момента ты не ходишь одна.

Я тихо усмехнулась.

— Я не спрашивала разрешения.

— А я не обсуждаю.

Теперь он стоял совсем близко. Так близко, что тепло от него ощущалось почти физически.

И, к моему раздражению, это снова работало — не как романтика, не как нежность, а как нечто куда более неудобное: ощущение, что, несмотря на весь наш конфликт, несмотря на ярость, недоверие, старые обиды и новые подозрения, в момент опасности он уже не отступает.

— Попробуешь запереть меня? — спросила я.

— Попробую сделать так, чтобы у того, кто решил оставить это в моём доме, не было второго шанса.

В его голосе не было красивых обещаний. Именно это и делало фразу опасной.

Я выдержала его взгляд.

— Тогда начинай, — сказала я тихо. — Потому что я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня кто-нибудь решит предупредить более убедительным способом.

Он кивнул. Коротко.

И в этом коротком движении было больше союза, чем мне хотелось признавать.

А Морр, всё это время молчаливо наблюдавший за нами с дивана, смотрел на Диона с той странной, почти оскорбительной для человеческого достоинства снисходительностью, которая появлялась у него только тогда, когда он видел что-то дальше нас обоих.

Глава 17

Дион не дал мне ни времени передумать, ни возможности сделать вид, что теперь, когда записка легла между нами на стол, всё остальное можно отложить до завтра, до утра, до более удобного момента или хотя бы до тех пор, пока я успею выпить чай и морально подготовиться к совместной деятельности с человеком, который ещё час назад с явным удовольствием разбирал меня по частям взглядом и вопросами.

Он просто начал действовать.

И, к своему раздражению, я почти сразу поняла, почему при дворе его терпят, уважают, побаиваются и, вероятно, стараются без особой нужды не проверять, насколько глубоко он умеет влезать в чужие дела.

Всё в нём собралось в одну точку.

Не так, как собирается человек, которому просто стало интересно. И не так, как собирается мужчина, когда ему задели гордость. Нет. Это было другое. Почти неприятное в своей точности превращение: как будто до этого момента передо мной стоял Дион, мой чудовищно красивый, тяжёлый, раздражающий муж, а теперь на его месте оказался кто-то, для кого опасность была не эмоцией, а задачей.

— Ты остаёшься здесь, — сказал он, снова нажимая на колокольчик.

Я скрестила руки на груди и посмотрела на него с тем выражением, которым обычно встречают очень плохую шутку, произнесённую человеком, не знающим, что в комнате все уже устали.

— Нет.

Он даже не повернулся.

— Это не обсуждение.

— Тем более нет, — сказала я ещё спокойнее. — Я пришла к тебе не затем, чтобы ты выдал мне роль декоративной жертвы у стены, пока великие мужчины думают.

Вот теперь он обернулся. И посмотрел. Тяжело.

Не с раздражением даже — с тем самым профессиональным неприятием помех, которое, подозреваю, у него вырабатывали годами.

— Если ты будешь мешать, я выставлю тебя за дверь.

— А если я буду полезна?

Он чуть склонил голову.

— Это вряд ли.

Я усмехнулась.

— Как вдохновляюще. Никогда не думала, что однажды начну скучать по мужчинам, которые хотя бы для приличия делают вид, будто женщины могут иметь мозги.

Морр, всё это время сидевший на краю дивана с видом существа, которое присутствует тут не как питомец, а как крайне недооценённая часть следственной группы, лениво повёл хвостом.

Оставь. Он сейчас в том состоянии, когда уверен в двух вещах: в собственной правоте и в том, что все вокруг будут его тормозить. Это пройдёт. Возможно.

Как обнадёживающе.

Дверь открылась почти сразу.

Сначала вошёл Грегор, затем за ним — двое слуг, которых я знала в лицо, но не по именам: один лакей из восточного крыла и молодая девушка, помогавшая с уборкой в галерее в те дни, когда мы превращали её из пыльного мавзолея памяти в место, где, наконец, можно было дышать.

Оба выглядели так, будто предпочли бы сейчас быть где угодно. На кухне. На конюшне. В лесу с волками. Только не под взглядом Диона де Касселя.

— Закройте дверь, — сказал он, и я почти услышала, как в этой комнате окончательно исчезает возможность для беззаботного вечера.

Грегор выполнил приказ молча, после чего занял место у стены — не пассивное, а включённое, собранное. Я уже не раз замечала: рядом с Дионом он переставал быть просто дворецким и становился чем-то большим. Человеком, который знает, где что лежит, кто куда ходил, кто лгал вчера, кто сегодня слишком тих, и в каком именно шкафу спрятан чужой беспорядок.

Дион не стал тратить время на вступления.

Он подошёл к слугам так близко, что те инстинктивно выпрямились ещё сильнее, хотя казалось, сильнее уже невозможно.

— Сегодня утром кто-то оставил в галерее записку, — произнёс он спокойно. — Вы оба были в восточном крыле. Я хочу знать: кто, когда и зачем входил туда помимо вас.

Лакей сглотнул. Девушка опустила взгляд.

Я молчала.

Не потому, что меня не тянуло вставить что-нибудь едкое, а потому, что наблюдать за Дионом в работе оказалось интереснее, чем я ожидала.

Он не повышал голос. Не давил прямой угрозой.

Но в его спокойствии было нечто такое, что делало страх у этих людей почти физически видимым. Он задавал вопрос так, будто сам факт неверного ответа уже был глупостью, от которой собеседнику потом станет стыдно до конца жизни.

— Я… я только пыль протирала, милорд, — выдохнула девушка. — Окна открыла, покрывала сняла, потом ушла. Больше никого не видела.

— Во сколько? — спросил он сразу.

— После рассвета. Наверное… через час.

— «Наверное» — плохое слово. Сколько точно?

Она побледнела ещё сильнее.

— Когда колокол звонил к первому завтраку, милорд.

— Уже лучше.

Он перевёл взгляд на лакея.

— Ты?

Тот кашлянул.

— Я приносил туда воду для мытья стёкол и свечи, милорд. И… и больше ничего.

— Кто был внутри, когда ты пришёл?

— Леди Нора, милорд. И… кот.

Морр, услышав это, приоткрыл один глаз.

Удивительно. Меня замечают. День полон чудес.

Я едва заметно шевельнула пальцами, пряча усмешку.

— И больше никого? — уточнил Дион.

— Нет, милорд.

— Ты уверен?

— Да, милорд.

Он выдержал паузу. Ровно такую, чтобы у человека успело начать холодеть внутри.

— Ты солгал бы сейчас?

— Н-нет, милорд.

— Потому что не хочешь?

— Потому что… не посмею.

— Это правильный ответ.

Я наблюдала и не могла не признать очевидное: он действительно умел это делать. Не просто спрашивать. Вытаскивать. Ставить человека в ту точку, где ложь начинает казаться слишком тяжёлой и неудобной, чтобы её продолжать.

Но что ещё интереснее — он всё время замечал мелочи. Дыхание. Паузы. Слова, которые можно было бы не заметить, если слушать только содержание.

— Нора, — сказал он, не повышая голоса. — Пусть войдёт.

Через минуту Нора уже стояла посреди кабинета, собранная, серьёзная и слишком тихая, чтобы это было просто покорностью.

Я знала этот её вид. Она всегда так выглядела, когда понимала: сейчас малейшая неосторожность может оказаться важнее любой правильной фразы.

— Ты была в галерее утром? — спросил Дион.

— Да, милорд.

— Сколько времени?

— Не больше четверти часа. Я проверила, всё ли в порядке, и ушла звать слуг.

— Ты что-нибудь заметила?

Она на секунду замолчала. Совсем коротко. Но я это увидела. И Дион, разумеется, тоже.

— Говори, — произнёс он.

— Я… — Нора чуть опустила взгляд, потом снова подняла его. — Мне показалось, что там кто-то был ночью.