Мы остались в галерее втроём: я, Нора и Морр. И в наступившей тишине вдруг стало слышно, как где-то за окнами шуршит листва, как легко тянет сквозняком от распахнутой рамы и как у меня внутри поднимается тихое, очень упрямое удовольствие.

— Ну что ж, — сказала я, глядя на дверь. — Похоже, зал у нас всё-таки будет.

Нора подошла ближе.

— Вы думаете, милорд позволит?

Я повернулась к ней.

— Нора, у твоего милорда только что был отличный шанс запретить всё на месте. Он им не воспользовался. Это уже почти согласие.

— Или он хочет понять, что вы задумали.

— А вот это пусть остаётся его личной трагедией.

Морр мягко толкнулся головой мне в колено.

Ты довольна.

Очень.

Это заметно.

И мне не стыдно.

Я медленно обвела взглядом зал.

Пыльный свет. Высокие зеркала. Длинные полосы пола. Тишина, которая больше не казалась мёртвой. Место, ещё не моё — но уже почти.

И я вдруг совершенно ясно поняла: если уж жизнь решила закинуть меня в чужой мир, чужое тело и чужой брак, то я, по крайней мере, не собираюсь проживать всё это на цыпочках.

Глава 10

Две недели — это странный срок.

Недостаточно долгий, чтобы полностью перестать чувствовать себя чужой в чужом теле, но уже достаточно уверенный, чтобы начать раздражать окружающих не случайно, а системно, с чувством, толком и лёгким внутренним удовольствием.

Зал менялся медленно.

Не потому, что в замке не было рук или средств — их было более чем достаточно, — а потому, что я упорно отказывалась превращать галерею в ещё одну комнату «как положено». Я хотела, чтобы это место дышало, а не выглядело правильно, и, как выяснилось, для этого требовалось куда больше терпения, чем для любой истерики прежней Изель.

— Нет, — говорила я, стоя посреди помещения, пока двое слуг с выражением глубокой внутренней тоски держали в руках очередную тяжёлую резную скамью. — Это должно исчезнуть. Она прекрасна, я уверена, но здесь она выглядит как человек, который пришёл на танец в доспехах.

— Но миледи… — начинал один из них.

— Никаких «но». Если я ещё раз увижу в этом зале что-то, на чём можно удобно сидеть и обсуждать чужие ошибки, я решу, что вы меня не уважаете.

Грегор стоял у стены.

Как всегда.

Как неизменная часть интерьера, только с функцией внутреннего протокола.

Он слушал. Запоминал. Исполнял. И, судя по тонким изменениям в его взгляде, переживал собственную маленькую, очень тихую трагедию: его мир, где всё было логично, симметрично и проверено годами, медленно перестраивался под человека, который действовал не по привычке, а по ощущению.

— Пол лучше оставить, как есть, — сказал он однажды, когда я в очередной раз прошлась по залу босиком, проверяя поверхность.

— Вы сейчас говорите как человек, который никогда не скользил по нему, — ответила я, делая шаг, разворот, ещё шаг, и останавливаясь на месте. — Он цепляется. Я хочу, чтобы он держал, а не мешал.

— Это старое дерево, миледи. Его можно повредить.

— Его уже повредило время, Грегор. Я просто предлагаю сделать это с пользой.

Он замолчал.

И это было почти победой.

Морр, устроившийся на подоконнике, лениво следил за происходящим.

Я начинаю понимать, почему он страдает, заметил он.

Потому что я права?

Потому что ты права и не ведёшь себя как сумасшедшая. Это для него хуже.

Я хмыкнула и, не оборачиваясь, протянула руку. Морр спрыгнул почти сразу, мягко, бесшумно, и в следующую секунду уже оказался у меня на плече, как будто это было его законное место. Я едва заметно качнула головой, но не стала его сгонять.

Привычка.

Опасная, но уже почти родная.

Зеркала открыли на третий день.

Пыль с них смывали долго, тщательно, и когда ткань наконец сняли полностью, галерея изменилась сильнее, чем от любых перестановок. Пространство удвоилось. Свет стал глубже. Каждое движение отражалось и возвращалось обратно, заставляя чувствовать себя не просто внутри комнаты, а внутри чего-то живого.

Я стояла перед одним из зеркал, смотрела на отражение и думала о том, как странно выглядит человек, который одновременно знает, кто он, и не имеет ни малейшего представления, как оказался в этом теле.

— Миледи… — тихо сказала Нора, стоя чуть позади.

— Мм?

— Вы стали чаще улыбаться.

Я повернулась.

— Это хорошо или тревожно?

— Это… по-другому.

— Прекрасно. Я как раз стараюсь быть по-другому.

Нора улыбнулась.

Сначала осторожно, потом чуть увереннее.

Она тоже менялась. Не резко, не сразу, но с каждым днём в её голосе становилось меньше напряжения, меньше ожидания очередной вспышки прежней Изель и больше… доверия? Нет, пока рано для такого слова. Но уже что-то рядом.

Тарн за эти две недели стал частью моих утренних маршрутов.

Я приходила в сад почти каждый день, и он перестал удивляться моим вопросам, как я перестала удивляться его спокойствию. Мы говорили о растениях, о погоде, о том, какие цветы лучше держатся в закрытых помещениях, а какие умирают быстрее, чем люди от плохих решений.

— Вам нужен не просто зал, — сказал он однажды, когда я сидела на каменной скамье и перебирала ветку лаванды. — Вам нужно место, где вы не обязаны быть тем, кем вас считают.

Я посмотрела на него.

— Вы очень осторожно формулируете.

— Я просто наблюдаю.

— И что вы видите?

Он пожал плечами.

— Что вы не похожи на ту, кем вас все считают.

— Это опасное наблюдение, Тарн.

— Для вас или для них?

— Для всех.

Он кивнул, как будто это его устроило, и вернулся к работе. С ним было легко.

С Норой — уже почти спокойно.

С Грегором — весело, но только если не смотреть ему в глаза слишком долго.

С Дионом… было странно.

Он появлялся. Исчезал. Смотрел. Молчал. Иногда задавал вопросы, на которые, как мне казалось, не хотел слышать ответы. За весь этот месяц — почти месяц, если считать с момента падения — я ни разу не увидела от него ни одной вспышки эмоции, которую можно было бы назвать настоящей. Только контроль, анализ и растущее, почти физически ощутимое непонимание.

Я не устраивала сцен.

Не требовала внимания.

Не пыталась его задеть — по крайней мере, не специально.

И это, похоже, выводило его из равновесия куда сильнее, чем любая истерика.

Лейрон за это время появился ещё раз.

Снова по делам, снова к Диону, снова с той же лёгкой улыбкой, в которой всегда было чуть больше наблюдения, чем простого интереса. Мы пересеклись в одной из гостиных, и разговор вышел коротким, но… приятным.

— Я начинаю думать, что вы были скрытым талантом, который просто никто не удосужился вовремя рассмотреть, — сказал он, опираясь плечом о каминную полку.

— Или я просто стала менее утомительной, — ответила я.

— Это не взаимоисключающие вещи.

— Вы умеете поддерживать разговор, не переходя границ.

— Это называется профессиональной деформацией.

— Или хорошим воспитанием.

Он улыбнулся.

И ушёл, оставив после себя ощущение лёгкости, которое в этом доме встречалось реже, чем искренние признания.

Морр, разумеется, всё это комментировал.

Этот всё ещё интересен, заметил он.

Ты меня пугаешь своей последовательностью.

Я просто выбираю, кого не ненавидеть.

Планка у тебя, конечно, щедрая.

Магия…

Мы не говорили о ней каждый день.

Но и не забывали.

Тот всплеск в галерее остался в памяти слишком чётко, чтобы списать его на усталость или странную игру света. Иногда, когда я двигалась в зале, воздух будто бы становился плотнее, чуть внимательнее, как если бы пространство само прислушивалось к тому, что я делаю.

Я не пыталась это повторить.

Не потому, что не хотела, а потому, что интуитивно понимала: с этим нельзя играть без понимания.