Спасибо, философ. Без тебя я бы не догадалась, что меня укололи не из великой любви.

Всегда рад быть бесполезно проницательным.

Я поднесла палец к губам, потом снова посмотрела на комнату.

Вот теперь она действительно стала другой.

Не до неузнаваемости, нет. Грегор бы умер, если бы я перевернула здесь всё вверх дном, а у меня пока не было желания устраивать похороны ради интерьера. Но перемены уже чувствовались. Воздуха стало больше. Тишина перестала быть декоративной. Из спальни исчезло это липкое ощущение женской осады, ожидания, красивой застывшей надежды, которая смотрит на дверь и заранее знает, что туда всё равно не войдут с любовью.

Портрет Диона на каминной полке по-прежнему стоял боком и молчаливо изображал оскорблённое достоинство.

Шиповник в вазе выглядел как маленький бунт, случайно притворившийся букетом.

Красиво, признал Морр.

Я знаю.

Нет, я про то, как ты умудрилась за два дня превратить комнату из святилища одержимости в место, где хочется спорить и пить чай.

Высшая форма уюта.

Я подошла ближе к окну, поправила одну ветку, и именно в этот момент дверь открылась.

Без стука, конечно.

Без предупреждения.

С тем самым уверенным правом входить куда угодно, которым обладают либо очень любимые люди, либо очень опасные. Дион, как выяснилось, относился ко второй категории с такой основательностью, что первой уже не требовалось.

Я обернулась.

Он остановился в дверях не сразу. Сначала оглядел комнату. Неторопливо. Почти лениво. Но я успела увидеть, как его взгляд скользнул по креслам, по убранным со столика безделушкам, по вазе, по окну, по каминной полке, где портрет больше не стоял у кровати, как преданная молитва, и только потом — по мне.

Тёмный камзол, высокий ворот, тонкая застёжка у горла, волосы снова убраны назад, лицо всё такое же собранное, слишком красивое и слишком сдержанное, чтобы это вызывало вменяемые чувства у нормальных женщин. Впрочем, в моём случае прекрасная внешность Диона пока вызывала в основном одно желание — посмотреть, можно ли довести человека до нервного тика одной только вазой с цветами.

Похоже, скоро я это выясню.

— Вы избавились почти от всего, что вам нравилось, — сказал он, входя в комнату. — Впечатляет.

Я опустила взгляд на шиповник, потом снова посмотрела на него.

— Ошибаетесь. Я избавилась только от того, что мне мешало.

Он медленно прикрыл дверь.

И остался стоять, не подходя ближе.

У Диона вообще была потрясающая способность заполнять собой пространство, почти не двигаясь. Обычные люди для давления повышают голос, приближаются, делают резкие жесты. Он же просто смотрел так, будто весь воздух в комнате теперь тоже подчинён ему.

Какой же он утомительно красивый, подумала я. Честное слово, это уже почти нечестно. Такой взгляд надо лицензировать.

— Вы изменили комнату, — произнёс он.

— Как хорошо, что у нас обоих зрение в порядке.

— И убрали мой портрет.

— Не убрала. Переставила. Не надо преувеличивать степень драмы, милорд.

Он чуть склонил голову.

— Драма, как мне казалось, всегда была вашей сильной стороной.

— Видимо, вчера я ударилась именно о неё.

На это он не ответил сразу.

Сделал несколько шагов вперёд, останавливаясь у стола, где стояла ваза. Взял одну ветку шиповника двумя пальцами, почти не касаясь шипов, и на секунду задержал взгляд на тонких бледно-розовых цветках.

— Любопытный выбор.

— Они хотя бы не притворяются безобидными.

— Вы теперь цените честность?

— А вы спрашиваете разрешения, прежде чем войти в спальню?

На этот раз в его глазах мелькнуло что-то живое.

Не улыбка. Даже не тень её.

Скорее очень краткое, очень сдержанное признание того, что его собеседник хотя бы не скучен.

Он отпустил ветку.

— Я пришёл не затем, чтобы обсуждать цветы.

— Какая жалость. А я уже почти почувствовала между нами новый уровень доверия.

Дион наконец посмотрел мне прямо в лицо.

— Вы действительно решили, что я поверю в это внезапное превращение?

Вот оно.

Хорошо.

Значит, не будем делать вид, будто он зашёл просто проверить шторы.

Я облокотилась на спинку кресла, не садясь, и кивнула.

— В какое именно?

— В то, что вчерашний удар головой вдруг сделал из вас другого человека.

Ах вот оно что. Ну здравствуй, официальный допрос с элементами семейного разочарования.

— А вы уверены, что знаете, каким человеком я была? — спросила я спокойно.

— К сожалению, да.

— Смелое заявление.

— Основанное на фактах.

Я выпрямилась.

— И какие же факты вас так вдохновили?

Дион посмотрел на меня с тем самым холодным терпением, которое бывает у людей, давно привыкших иметь дело с глупостью, интригами и чужими истериками, но всё ещё не научившихся получать от этого удовольствие.

— Вы добивались внимания любыми доступными способами. Не принимали отказов. Не различали упрямство и унижение. Не умели остановиться, когда стоило. И, как показал наш брак, были готовы перейти границу, если это приближало вас к желаемому.

Он говорил спокойно.

Без ярости.

Без злости.

И именно от этого слова били куда точнее. Не потому, что были громкими, а потому, что были давно продуманы.

Я выдержала паузу.

— Стало быть, в вашей голове всё очень стройно, — сказала я. — Я вела себя как навязчивая катастрофа, потом ударилась о пол, проснулась и решила: а не попробовать ли мне новый образ? Менее жалкий, более загадочный. Чтобы вы, поражённый переменой, вдруг однажды сами ко мне подошли. Так?

Он не отвёл взгляда.

— Это выглядит вероятнее, чем все остальные варианты.

Я невольно усмехнулась.

Не зло. Не устало. Почти искренне.

— Вы действительно считаете, что всё это делается ради вас?

Тишина стала ощутимой.

Дион чуть сузил глаза.

Вот.

Попала.

Не потому, что он обиделся. Нет. Дион де Кассель, подозреваю, в принципе не тратил время на такие мелкие, простые чувства. Но потому, что в этой фразе было то, чего он, кажется, не ожидал.

Отсутствие игры.

Отсутствие мольбы.

Отсутствие скрытого «ну посмотри на меня».

Простое, ровное, почти удивлённое непонимание.

— Признаться, — продолжила я, — в последние два дня я слишком занята тем, чтобы не сойти с ума от вашего дома, вашей репутации, ваших людей и крайне бодрой попытки моего тела умереть, чтобы выстраивать многоходовки ради мужского внимания. Особенно вашего.

— Моего особенно? — переспросил он.

— Вы слишком утомительны даже как объект стратегии.

Морр в кресле мысленно фыркнул.

Смело. И, что приятно, почти правда.

Почти?

Если бы он был уродлив, ты бы раздражалась меньше.

Замолчи.

Дион сделал ещё шаг ближе.

Между нами осталось уже не так много воздуха.

Слишком мало, чтобы делать вид, будто разговор ни о чём.

— Вы забываете одну вещь, Изель, — произнёс он негромко. — Мне уже приходилось видеть, на что вы готовы, когда не получаете желаемого.

Я подняла голову.

— А вы, милорд, забываете другую. Люди не обязаны вечно соответствовать вашей версии их прошлого.

— Некоторые — обязаны, если хотят, чтобы им верили.

— Так вы хотите мне верить? Как мило.

Он смотрел на меня долго.

Почти неподвижно.

В этом человеке вообще было что-то пугающе звериное именно в моменты полной неподвижности. Как у хищника, который ещё не решил, прыгать или просто продолжать наблюдать, пока жертва сама не выдаст слабое место.

— Я не верю ни одному вашему изменению, — сказал он наконец.

Вот.

Очень хорошо.

Я почти ждала этой фразы. И потому ответила сразу:

— И не надо.

Он моргнул. Совсем едва заметно.

Но я увидела.

О. А вот это ему не понравилось. Он хотел сопротивление, оправдания, игру, хоть что-нибудь привычное. А получил дверью по логике.