Его глаза потемнели. Теперь уже заметно.

Карета качнулась на повороте, и на короткую секунду свет фонаря скользнул по его лицу, отчётливо выхватив резкую линию скулы, напряжённый рот и ту самую опасную собранность, которая, как я уже успела заметить, у него появлялась в двух случаях: либо когда он собирался делать что-то очень точное, либо когда сдерживал желание сделать что-то очень неправильное.

— Ты правда думаешь, — сказал он тихо, — что это просто ревность?

Я невольно усмехнулась.

— А что это, Дион? Высокое нравственное беспокойство? Забота о репутации дома? Или ты сейчас попробуешь убедить меня, что дело исключительно в политике?

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Долго.

И в этой паузе мне вдруг стало слишком ясно: он и сам не до конца знает, что именно это такое, и это раздражает его, возможно, сильнее, чем всё остальное вместе взятое.

— Я думаю, — произнёс он наконец, — что ты ведёшь себя так, будто не понимаешь, насколько опасно всё это выглядит.

— А я думаю, — ответила я, не отводя взгляда, — что ты очень старательно пытаешься спрятать за словом «опасно» кое-что гораздо менее удобное.

Он наклонился ещё ближе.

Теперь расстояние между нами стало уже совсем неприличным для людей, которые ещё недавно пытались соблюдать хотя бы видимость цивилизованной дистанции. Я чувствовала его дыхание, исходящее от него тепло, и это было настолько же раздражающе, насколько и нелепо… притягательно.

— Назови, — сказал он.

— О, — я улыбнулась, медленно, почти лениво, — так вот чего ты хочешь. Чтобы я это сказала за тебя.

— Я хочу, — отрезал он, — чтобы ты перестала делать вид, будто тебе всё равно.

Я моргнула. Вот это было уже интереснее.

— А мне не всё равно, — сказала я тихо. — Мне не всё равно, что ты вдруг решил начать изображать мужа именно тогда, когда тебе стало неудобно. Мне не всё равно, что ты пытаешься ставить границы там, где сам никогда не давал мне ни одной. И мне совсем не всё равно, что, похоже, только сейчас до тебя начинает доходить простая вещь: я не вещь, которую можно игнорировать, пока она лежит там, где ты её оставил, и вспоминать о ней, когда к ней потянулся кто-то другой.

На этот раз он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть с него собственную реакцию, и только потом снова посмотрел на меня.

— Ты говоришь так, — произнёс он, — будто я должен сожалеть о том, кем ты была раньше.

Я тихо выдохнула.

— Нет, Дион. Я говорю так, будто ты должен наконец понять, что сейчас ты злишься не на Эйдена.

Он замер.

— Что?

Я выпрямилась, не позволяя себе отвести взгляд.

— Ты злишься, потому что контроль уходит у тебя из рук. Потому что я больше не веду себя так, как ты привык. Потому что Эйден видит что-то, чего ты не понимаешь. Потому что Лейрон позволяет себе интерес, который ты не можешь ни запретить, ни объяснить. И потому что, как бы тебе ни хотелось представить это чужим безумием, что-то между нами уже давно перестало быть тем удобным холодом, в котором ты жил до моего падения.

Слова повисли между нами тяжело.

Слишком честно. Слишком открыто. И именно поэтому я сразу поняла: если мы сделаем ещё один шаг в этом направлении, разговор выйдет туда, куда ни один из нас пока не готов.

Поэтому я выдохнула и холодно, почти отстранённо сказала:

— Меня пытались убить, если ты вдруг забыл.

Это сработало мгновенно.

Я не могла бы объяснить, почему именно — возможно, дело было в контрасте, в том, как резко я выдернула нас обоих из личного и бросила в реальное, — но Дион словно физически собрался обратно. Не полностью. Раздражение никуда не делось. Но теперь оно перестало быть единственным, что им двигало.

— Я не забыл, — ответил он уже другим голосом.

— Похоже, забыл, — сказала я сухо. — Потому что последние часы ты был занят не этим.

Он сжал губы.

— Что ты хочешь сказать?

Я выдержала паузу. И только потом произнесла:

— Я увидела похожую пуговицу.

Он не перебил. Не переспросил сразу.

Просто чуть сощурился, и это выражение я уже успела выучить: так он выглядел, когда эмоция внутри него сталкивалась с работой мысли.

— Где? — спросил он.

— На приёме. У одного из гостей. Мужчина, стоявший у окон, ближе к офицерам. Тот же металл. Тот же характер работы. Узор не идентичный, но слишком близкий, чтобы я сочла это случайностью.

Он очень медленно откинулся назад.

И вот теперь передо мной был уже не просто мужчина, взвинченный ревностью и раздражением, а человек, который начал складывать картину.

— Ты уверена? — произнёс он.

Я усмехнулась без веселья.

— Если бы я не была уверена, мы всё ещё спорили бы о твоих припадках собственничества, а не об этом.

Он пропустил укол мимо. И это уже было показательнее любого ответа.

— Ты не сказала сразу, — заметил он.

— У меня не было для этого подходящего момента, — ответила я. — Если помнишь, ты как раз был занят тем, что обозначал мою принадлежность перед кронпринцем.

Его взгляд на секунду снова потемнел, но он заставил себя остаться в теме.

— Опиши мужчину.

— Средний рост. Тёмные волосы. Не молодой, но и не старый. Камзол тёмно-синий, рукав чуть уже, чем принято сейчас, держался рядом с офицерами, но не был одним из них. Разговаривал спокойно, уверенно. Не выглядел человеком, который случайно попал в этот круг.

Он медленно кивнул, фиксируя.

— Значит, это не из дома. И не одиночка.

— Именно к этому я и пришла.

— Ты думаешь, это знак?

— Я думаю, — сказала я, — что если дорогая мужская пуговица сначала оказывается на месте моего покушения, а потом почти такая же всплывает на закрытом приёме при дворе, то либо я внезапно живу в мире с очень плохим вкусом на совпадения, либо мы имеем дело с чем-то, что гораздо организованнее, чем мне бы хотелось.

Он молчал. Думал.

И вот это, пожалуй, оказалось самым странным за весь вечер — наблюдать, как мы наконец говорим не друг против друга, а в одну сторону.

Не мягко. Не мирно. Не забыв, кто мы друг другу и как именно умеем задевать. Но всё же — в одну сторону.

— Если это группа, — сказал он, — то она достаточно уверена в себе, чтобы действовать и в доме, и при дворе.

— Или достаточно глубоко сидит в одном из них, чтобы не видеть разницы.

Он перевёл на меня взгляд.

— С этого момента ты не ходишь одна, — сказал он уже жёстче.

Я посмотрела на него долгим, почти ленивым взглядом.

— Ты мне сейчас это как кто говоришь? Как муж? Как человек, работающий при дворе? Или как мужчина, который боится, что кто-то ещё успеет довести меня до бешенства раньше него?

Он сощурился.

— Я тебе это говорю как тот, кто собирается сделать всё, чтобы второй попытки не было.

— Какая вдохновляющая формулировка, — ответила я. — Жаль только, что в твоём исполнении она всё ещё звучит как угроза свободе передвижения.

— Потому что она ей и является.

Я чуть приподняла бровь.

— Ничего себе. Ты сегодня решил окончательно отказаться от дипломатии?

— С тобой она плохо работает.

— Неправда. Смотри, как долго ты держался.

Он коротко усмехнулся.

И это было почти опаснее, чем раздражение. Потому что на секунду в его лице мелькнуло что-то живое, почти тёплое, и я почувствовала это слишком остро.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Ты это уже говорил. Возможно, стоит придумать что-то оригинальнее.

— Я подумаю.

На мгновение между нами повисло нечто странное, почти похожее на передышку, но не успела я осознать, что именно изменилось, как карета резко качнулась на неровности дороги, и я инстинктивно ухватилась за край сиденья. Дион отреагировал быстрее, чем я успела подумать: его рука легла мне на запястье, удерживая, не давая сорваться в сторону.

Мы оба замерли.

Потому что это было слишком естественно. Слишком быстро. Слишком… по-настоящему.

Я подняла на него взгляд.