День только начинался, и у меня впереди была встреча с таинственным поручиком, выплата долга мерзавцу и создание небольшой детской армии разведчиков.

Было ещё далеко до назначенных пяти часов. Фомич только-только заправил свежую краску в машину. А я пыталась составить опись имущества на случай «великого переселения» от Столпянского, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее снаружи кто-то решил использовать таран.

Влетел поручик. Молоденький, тонкий, как камышинка, в мундире, сидевшем на нём безупречно, но сейчас кажущимся помятым от внутренней бури. Он не просто вошёл — он прибежал, тяжело дыша и комкая в руках перчатку. Следом за ним бежал извозчик или его денщик с шинелью.

— Лизавета Платоновна! Умоляю, вы — моя последняя надежда! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Я... я в бездне. Я пропал!

Я жестом велела Фомичу не обращать внимания, хотя тот уже навострил свои чуткие уши. Пригласив гостя в свой кабинет, усадила в кресло, попросив говорить потише.

Поручик — фамилия его была Соколов — начал рассказывать, захлебываясь словами. История была классической для этого века: в офицерском собрании парочка заезжих бретёров позволила себе сальные шуточки о некоей даме, имя которой он, как истинный рыцарь, отказался называть.

Наш герой, решив, что молчать — значит соучаствовать в подлости, попытался прервать их, призвав к благородству. Но куда там! Опытные провокаторы довели его до белого каления, осыпали оскорблениями, и всё закончилось тем, чего Соколов боялся больше всего на свете — вызовом.

— И теперь... — он закрыл лицо руками. — Теперь они говорят, что я испугался. Что я трус! Потому что я замялся, когда дело дошло до назначения места. А я не смерти боюсь, Лизавета Платоновна! Я матери боюсь... она не переживёт, если меня разжалуют или убьют. Но позор... позор хуже пули!

Я лихорадочно пыталась вытащить из глубин своей памяти знания об эпохе. Пятидесятый год девятнадцатого века год. Николай I у власти. Дуэли... Что там было в учебниках? Ах да, «Дуэльный кодекс» и суровые указы.

— Послушайте, Соколов, — я подалась вперёд, стараясь придать голосу авторитетность. — А вы помните, что говорит об этом закон? Император, кажется, не очень жалует любителей пострелять друг в друга?

Поручик горько ухмыльнулся и пустился в объяснения, которые в двадцать первом веке назвали бы «кратким юридическим ликбезом».

Оказалось, что в текущем 1850-м ситуация была шизофренической: официально поединок — тяжкое преступление, за которое светят Кавказ, лишение дворянства или крепость. Но неофициально... о, неофициально офицер, не принявший вызов или не защитивший честь, превращался в живой труп. Из полка выживали, руки не подавали, двери закрывали.

— Улаживать всё миром должны секунданты, — шептал он, — но эти псы... они не пойдут на мир. Им нужна кровь или мой позор. Умоляю, помогите! Только никому... если кто узнает, что я пришел к женщине просить совета в делах чести, мне конец.

Я смотрела на него. Поручик сидел, вцепившись в подлокотники, его правая нога мелко-мелко дрожала. Пятка с ритмичным стуком «тюк-тюк-тюк» ударяла по паркету. Это было так трогательно и нелепо в своей искренности, что я не выдержала.

— Соколов, перестаньте дырявить мой пол этой чечёткой! — я засмеялась, и он, вздрогнув, поднял глаза.

— Посмотрите на меня. Вы живы, целы и у вас есть я. А значит, мы что-нибудь придумаем. Ну же, улыбнитесь! Иначе я решу, что спасаю не храброго офицера, а испуганного гимназиста.

Он неуверенно растянул губы в улыбке, а потом и вовсе коротко хохотнул. Напряжение чуть спало, но тут встал вопрос, который жёг мне язык. Мы со Столпянским на ножах, денег едва хватает на краску и жалованье Фомичу...

— Понимаете, поручик... — начала я, мучительно подбирая слова, чтобы не выглядеть меркантильной акулой. — Ваши дела чести — вещь высокая, но наши дела земные требуют... ресурсов.

Соколов, кажется, обладал завидной эмпатией. Или просто увидел мой взгляд на пустую кассу.

— Лизавета Платоновна! Любую сумму! Дядюшка прислал мне содержание, я оплачу всё, что запросите. Только спасите имя!

Я прикусила губу. Драть деньги с этого восторженного юноши было совестно. И тут в голове щелкнуло. Те самые мальчишки с Сенной. Десяток сирот, которых я обещала пристроить.

— Деньги — это хорошо, — медленно проговорила я. — Но есть вещи важнее. У вас нет на примете места, где можно было бы поселить десяток сорванцов? Чистое, теплое помещение, где бы их не гоняли жандармы?

Соколов замотал было головой, но вдруг хлопнул себя ладонью по лбу так, что кивер на столе подпрыгнул.

— Есть! У дядюшки же средней руки доходный дом с меблированными комнатами. Не хоромы, конечно, да и в получасе пешком отсюда, тем не менее там чисто и прилично. И там вечно пустует одна большая зала в мезонине, её всё никак не отремонтируют. Я там иногда останавливаюсь, когда живу не в полку. И сейчас я там на пару дней. Дядя меня и заставил вам написать: он ваш большой поклонник после статьи о реформе богаделен! Если я скажу, что это для вашей... гм... благотворительной миссии, он и слушать об оплате не станет.

Весь остаток дня я провела в раздумьях. У нас было жилье для маленькой армии новобранцев, но у нас не было плана. Как спасти Соколова от дуэли, не делая его трусом? К вечеру у меня уже голова шла кругом.

Когда в типографию вернулся Мишка, мой верный связной из мира трущоб, то застал меня в состоянии глубокой меланхолии.

— Хозяйка, чего смурная? — вытер нос тыльной стороной ладони новый работник. — Я парней нашёл. Шесть человек — кремень: за вас в огонь и в воду. Еще четверых доберу, надо только присмотреться, абы кого в наше дело нельзя.

— Ох, Мишаня, — вздохнула я. — Парни — это чудесно. Жилье для вас я, кажется, тоже нашла?

— Прямо дом? Наш будет? — глаза его вспыхнули таким огнем, что я запереживала даже, может, комната в доходном доме его не устроит?

— Ну, не совсем дом. Ладно, умерь аппетиты. Хотеть, конечно, надо сразу много, но у нас, “Шарик”, денег нет! Пока! И чтобы у вас была хотя бы комната, мне нужно чудо другого порядка. Нужно одного очень честного, но очень напуганного человека превратить в героя. Да так, чтобы ни у одной собаки в Питере сомнений не осталось.

Мишка хмыкнул, привалившись к косяку.

— Героя, значится? Да это ж проще пареной репы, Лизавета Платоновна. У нас за городом дед живет, у него медовая пасека. А конь у него Огниво. Видали бы вы того жеребца! Лошадь умнее генерала. Никогда на человека не наступит. Мы летом забавы ради гоняли: двое в телеге летят на третьего, который на дороге лежит. Огниво в последнюю секунду, когда уже кажется — всё, копыта в грудь, — отворачивает так чисто, что и пыль не долетит. Телегу уводит ювелирно!

Я в ужасе всплеснула руками.

— Миша, это же смертоубийство! Никаких детей под телеги!

— Да кто ж детей-то класть станет? — Мишка азартно блеснул глазами. — Нужно спасение. Красивое! Чтобы дама... какая-нибудь в кружевах, кисейная такая барышня, с пацанёнком маленьким дорогу переходила. А тут телега несется! Лошадь на дыбы, щепа летит! И наш герой из толпы — хоп! Коня за узду, собой прикрывает, ребёнка из-под копыт выхватывает! Весь город завтра только об этом и говорить будет. Песня, а не сцена!

Я посмотрела на Мишку внимательно. В его глазах плясали бесенята режиссера-постановщика.

— А знаешь что, Мишаня... у тебя определённо есть вкус к драматическому искусству.

— То-то и оно! — самодовольно ответил он. — Можем Огниво на рынок пригнать, покажем класс.

— Хорошо. Посмотрим на твоего Огниво. Но дамой в кружеве, — я рассмеялась, представляя себя в этой роли, — буду я сама. Своей жизнью рисковать не дам никому. Заодно и проверим, насколько этот твой спаситель готов бросаться под копыта. Если что, как говорится: «Умру за дело чести!».

— Договорились, — Мишка довольно кивнул. — Значит, и жилье у нас теперь будет, и газета про подвиг напишет?