Когда я открыла глаза, первой мыслью было, что мой менеджер переборщил с креативом для корпоратива. Над головой распластался потолок такой высоты, что на нем можно было бы разместить наружную рекламу целого жилого комплекса. А вместо привычного минимализма моей спальни я созерцала лепнину с пухлыми купидонами, целящимися в меня из луков с выражением лиц серийных убийц.

— Лизанька! Господи, Лизанька, душенька, приди в себя! Не пугай папеньку! — голос над ухом вибрировал, как старый холодильник.

Я повернула голову. Над кроватью навис мужчина. Бакенбарды — по три рубля пучок, взгляд — как у побитого спаниеля, и запах… Боже, от него пахло не парфюмом от Tom Ford, а какой-то смесью духов, краски и... табака! Чистого табака, запах которого я узнала лишь в поездке на Кубу.

— Так, — сказала я, и мой голос прозвучал как писк потревоженного бурундука. — Очень смешно. Вадик, это ты? Если это розыгрыш на мой юбилей, то предупреждаю: бюджет на твой отдел я сокращу до стоимости пачки сухариков. Вылезайте из-за штор! Где камеры?

Мужчина замер, его лицо вытянулось, став еще более похожим на грустную грушу.

— Дочка… Лизанька… Ка-ме-ры? Какие камеры, ангел мой? Ты о чем шепчешь? Это я, Платон Сергеевич, отец твой!

— Отец мой в Химках на даче огурцы закатывает. Пятьдесят шестую банку! — рявкнула я, пытаясь сесть. — Чья это шутка? Кто спонсор банкета? Если это конкуренты из «Медиа-Стар», то передайте им, что корсет — это уже перебор, это нарушение прав человека и Женевской конвенции! Снимите с меня этот панцирь, я дышать не могу! — я дёрнулась, и тут же в комнату, подпрыгивая, как мячик для пинг-понга, влетела девица в чепчике.

Она была такой субтильной и дёрганой, словно её только что достали из розетки.

— Эт-то что за будуар царя Гороха? — хмыкнув, огляделась я.

— Ой, барышня! Ой, Елизавета Платоновна, вы никак бредите! — вскрикнула тощая в чепце, выпучила и без того на выпучку глаза и выронила медный таз. Звук был такой, будто в моей голове решили устроить репетицию оркестра тяжёлого рока.

— Марфутка, тише ты, дура! — прикрикнул на неё «отец».

— Марфутка? Серьезно? — я расхохоталась, но смех перешёл в кашель. — Ребята, сценарий — дно. Китч. Лубок. Актерская игра на троечку. Где мой телефон? Мне нужно позвонить адвокату и в службу доставки еды, я от этого вашего «реалити» проголодалась.

В этот момент дверь распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли штурмом. В комнату ввалился молодой человек — холёный, с усиками, которые он, очевидно, подкручивал перед зеркалом. Но выглядело это вполне себе лампово для сего представления.

Вид у него был такой, словно он только что выиграл в лотерею и сразу же ее пропил.

— Очнулась наша спящая красавица! — провозгласил он, картинно прижимая руку к сердцу. — Лиза, душа моя, ты решила умереть прямо перед моим первым выходом в мужской клуб? Не комильфо, сестрица, совершенно не комильфо!

Я посмотрела на него с нескрываемым презрением. Мой опыт подсказывал, что паренёк далеко пойдет, если, конечно, не заплывет жирком.

— Ты ещё кто? — буркнула я, решив игнорировать его клоунаду. — Аниматор?

— Я? — он картинно обиделся, вопросительно глянул на остальных актеров, но собрался и продолжил: — Я твой обожаемый брат Николай! Для друзей — Коко, для тебя — источник всех жизненных мудростей и долгов. Что за дивный вид у тебя сегодня, Лизи? Словно ты увидела привидение или, упаси бог, счёт от портнихи.

Я не удостоила его ответом. В голове пульсировала мысль: «Они не раскалываются.». Если это розыгрыш, то актёры — просто маньяки системы Станиславского.

— Хватит! — я сорвала с себя тяжёлое одеяло. — Шоу окончено. Я ухожу. Где моя одежда? Мое пальто? Мои сапоги?

Я вскочила с кровати, ожидая привычной одышки и тяжёлого колыхания своих законных ста двадцати сантиметров в бедрах. Но тело было… странным. Оно было лёгким. Слишком лёгким. Я словно не шла, а летела, едва касаясь босыми ногами пушистого ковра с восточными узорами. Мой путь к выходу преградило огромное зеркало в тяжёлой золоченой раме. Я остановилась перед ним, собираясь поправить прическу и выдать финальную гневную тираду. Слова застряли в горле. Из зеркала на меня смотрело… существо.

Это была девушка. Лет восемнадцати. Бледная, как свежевыстиранная простыня, с огромными испуганными глазами цвета крепкого чая. По плечам рассыпались густые каштановые волосы и была - о боги! - шея! Настоящая длинная шея, а не тот переход от головы к плечам, который я привыкла маскировать шарфиками от Hermes.

Я подняла руку. Существо в зеркале повторило движение. Я потрогала свою талию — руки почти сомкнулись. В той, прошлой жизни я была «женщиной в самом соку», «приятной полноты» и «обладательницей грандиозного харизма-фактора». Здесь же я была тонкой, как тростинка, которую забыли полить.

— Мать твою… — прошептала я. — Это что, фильтр такой? Глубокая ретушь в реальном времени?

Я подошла вплотную к стеклу, едва не коснувшись его носом. Никаких пикселей. Никакой сетки. За кожей пульсировала живая жилка.

— Лизанька, что с тобой? — Платон Сергеевич подошёл сзади, его лицо в зеркале выглядело до ужаса реальным. — Ты словно себя не узнаешь.

До меня начало доходить. Медленно, как осознание того, что ты провалил тендер всей жизни. Все эти сказки про попаданцев, над которыми я подтрунивала, потягивая просекко в офисе… они были не сказками. Они были инструкцией по эксплуатации, которую я не удосужилась прочитать.

— Лизи, ты так смотришь на зеркало, будто ждёшь, как оно молвит, что ты на свете всех милее, — подал голос Коко, развалившись в кресле и бесцеремонно вертя в пальцах серебряную щетку для волос.

В этот момент из тени угла вышла еще одна фигура. Девушка чуть старше той, что отражалась сейчас вместо меня в зеркале, в строгом, почти закрытом платье. У неё было лицо человека, который знает, где зарыты все трупы в этом доме, и лично подписывал счета за лопаты.

— Елизавета Платоновна, вам не стоит так резко вставать, — сказала она холодным, идеально поставленным голосом. Это была не прислуга. Вернее, она играла не прислугу! Это был кто-то рангом выше. — Доктор предупреждал об опасностях приливов крови к голове после обморока.

— А это кто? — я обернулась к отцу, стараясь сохранить остатки своего профессионального самообладания. — Ваша личная нейросеть в юбке?

— Это же Софья, — растерянно моргнул отец. — Софья Дмитриевна, твоя подруга и… ну, ты же сама просила, чтобы она пожила у нас после смерти её родителей. Она же тебе как сестра!

Я посмотрела на Софью. Та ответила взглядом, в котором читался недюжинный интеллект и лёгкое подозрение. Понятно. Напарница, или как там назывались эти приживалки, с которыми девушки вечно мотались, дабы, упаси Господь, не быть замеченной наедине с мужчиной. Кроме прочего, мне она показалась единственным вменяемым человек в этом дурдоме. Не считая, конечно, меня. Ну… если это Шапито на минималках действительно окажется другим веком.

— Так, — я глубоко вдохнула, стараясь не лопнуть в корсете. — Давайте проведём короткую летучку. Значит, я — Лизавета?

Все кивнули настолько синхронно, что я чуть не заржала в голос.

— Это — мой отец с бакенбардами. Это — брат-паразит Коко. Это — Софья, совесть нашего дома. А там, в дверях дрожит Марфутка, которая явно ждёт, что я сейчас превращусь в оборотня. Правильно?

— Лизи, ты сегодня на редкость… лаконична, — хмыкнул брат. — И где ты набралась этих странных слов? «Летучка», «паразит»… весьма оригинально.

Я заставила себя сесть обратно на кровать. Паника — плохой советчик. Если я действительно в прошлом, в теле восемнадцатилетней дворянки с отрицательным балансом веса и, подозреваю, таким же балансом в банке и правах, то качать эти права сейчас — прямой путь в «жёлтый дом». А там мне мой язык не поможет, там из приятного только смирительная рубашка из натурального хлопка. Нужно разобраться.