Звёзды в глазах были не из хроник светской жизни, а настоящие, ослепительно белые. Последнее, что я видела — это спешащие мимо ноги прохожих и отражение неоновой вывески в луже.

А очнулась я здесь. В корсете, который сдавливает рёбра, с нависающим надо мной «папенькой».

К последнему дню моего пребывания в той реальной жизни мамы уже не было. А отец, вдруг свихнувшийся на даче, не вылезал оттуда, покоряя соседок своим зычным голосом, соленьями и, естественно, самогоном.

Он редко звонил, и все его разговоры касались только его. Именно поэтому меня умилял генерал Почечуев, как под копирку списанный с моего отца. Хотя, если вспомнить, что я в прошлом, и моего отца, и даже его деда еще нет… это он похож на Почечуева.

— Лизавета ? — Голос Коко вырвал меня из оцепенения.

Мой верный брат и помощник стоял в дверях, держа в руках свежий выпуск, который я хотела утвердить сама. Он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством. — Ты сидишь в темноте уже час. Свеча догорела, а ты всё смотришь в одну точку. Неужели этот поручик Синицын так тебя расстроил? Я уже договорился с генералом. Я поеду, ты не беспокойся, сестрица!

Я медленно повернула голову. Глаза всё еще были влажными, но взгляд уже обрел привычную остроту. — Нет, Коко. Синицын — это просто шахматная партия. Мы всё осилим вместе, правда?

— Истинная правда, душа моя. Смирнов заглотит наживку. Он ведь считает себя умнее всех, а такие люди — самая лёгкая добыча, — повторил мои слова Коко и усмехнулся, подавая мне газету.

На передовице красовалось объявление, которое рано утром должно было удивить Петербург и, надеюсь, напугать нашего господина с родинкой!

— Ты страшная женщина, Лиза. Иногда мне кажется, что ты прибыла к нам прямиком из Преисподней, настолько у тебя холодный расчёт.

— О нет, Коко, — я улыбнулась, глядя на своё отражение в тёмном окне. — Я просто ударилась головой, и в ней всё встало на свои места.

Теперь я уже искренне смеялась, потому что признала случившееся, вспомнила и пережила свои потери и, наконец, осознала всё происходящее. И удивилась тому, что это не сделало меня слабачкой, а только придало больше сил, хоть и попахивало меланхолией.

Я взяла перо. Нужно было дописать еще пару строк в колонку происшествий. Работа — это единственный способ заглушить скрип той самой тайной дверцы, которую я только что снова заперла. На этот раз, надеюсь, навсегда.

Мой мир, едва начавший обретать устойчивость, сорвался с петель ранним утром, ровно через день, как наше дело со Смирновым наконец завершилось. Коко вернулся с бумажным пакетом, в котором лежали все пять тысяч. Он, подобно генералу Почечуеву, описывал простую передачу денег как сцену детективного романа и триллера одновременно. Я улыбалась, останавливая брата в тех моментах, когда он начинал серьёзно перегибать палку.

Но победа в деле была за нами, и вечером нас, вероятно, ожидал ещё один взрыв эмоций и словесный, так сказать… фонтан из уст генерала, уже знавшего о произошедшем из газеты.

Сегодня вышла статья о том, что господин, обманувший нашего офицера, вернул деньги. И все поняли, о чём и о ком была предыдущая статья.

Столпянского я ждала с минуты на минуту – не мог он пропустить этого. Точно не мог. Синицын, которому мы с Коко передали всю сумму, извинялся, что не имеет средств для оплаты нашего труда, спасшего его жизнь и карьеру. Долго плакал и обнимал меня, забыв о всех возможных приличиях. А потом пообещал расплатиться, но не деньгами, а чем-то иным. Поклялся, что как только поговорит с отцом, вернётся с расплатой. Я не ждала ничего. Статьи по его делу хорошо подняли рейтинг газеты и сегодняшнюю раскупили еще до десяти утра.

Письмо от Евгения пришло на рассвете, и Марфа подняла меня, как я ей велела делать во всех случаях, когда приходят ранние вести. Почерк, обычно безупречно каллиграфический, в этот раз напоминал кардиограмму умирающего: буквы скакали, хвосты «д» и «у» обрывались судорожными росчерками, а на бумаге зияли сухие пятна — следы не то пота, не то пролитой воды.

«Лизавета Платоновна, умоляю, отриньте всё, что было между нами холодного. Гром грянул там, где я ждал лишь затяжного дождя. Аглая выкрала детей! Она увезла Володю и маленькую Катеньку прямо из сада под носом у онемевших нянек накануне вечером. Я раздавлен. Служба, репутация — всё летит в бездну, но это прах по сравнению с их безопасностью. Приезжайте в усадьбу моей тётки Марьи Степановны, заклинаю вас! Мне больше не к кому обратиться.».

Я не раздумывала ни секунды. В моей прошлой московской жизни, в мире глянцевых скандалов и циничных разводов, «похищение детей» было самым страшным событием. Но здесь, в середине девятнадцатого века, где женщина юридически лишь тень своего мужа, а на деле часто его погибель, это пахло настоящей кровью и сибирской каторгой.

— Софья! — крикнула я так, что моя верная горничная выронила из рук таз, подготовленный для умывания. Двери наших спален напротив друг друга, и я была уверена, что она услышит и звон таза, и мой крик. — Собирайся мгновенно.

— Что? Столпянский? — влетела она в мою спальню взлохмаченная через минуту. Марфа уже затягивала мой корсет, к которому я, как ни странно, привыкла.

— Мы едем к Евгению.

Мы сменили три экипажа, чтобы запутать слежку, если она была. Выходили из кофейни через черный ход на другую улицу и там, пробежав пару кварталов, ловили новый. Дорога до усадьбы «Тихие Пруды», принадлежавшей тетке Евгения, заняла три безумных часа. Экипаж подпрыгивал на ухабах, Софья всю дорогу истово крестилась на придорожные кресты и шептала молитвы, от которых мне становилось только тревожнее. Я же смотрела в окно на мелькающие серые березы, пытаясь выстроить стратегию.

Аглая Николаевна действовала в состоянии аффекта или по чёткому расчёту?

Усадьба встретила нас не дворянским уютом, а атмосферой затянувшейся катастрофы. Это был старый, некогда величественный дом с облупившейся колоннадой, густо заросший диким виноградом. Сейчас, в сумерках утра, засыпанный снегом, он казался спелёнутым белыми щупальцами мутанта. Сад выглядел заброшенным: дорожки, покрытые ледяной коркой, не почищены, а мраморные нимфы у фонтана стыдливо прикрылись не только белым покрывалом зимы, но и проглядывающим из-под него лишайником.

На крыльце, заливаясь слезами и посыпая голову воображаемым пеплом, рыдали встречающие нас девушки. Их причитания разносились по всей округе, перекрывая даже шум ветра.

— Батюшки, сиротинушки! Прямо из-под носа забрала! Маменька родная, аки коршун налетела! — голосила старшая, утирая нос подолом фартука. В холле пахло валерьянкой, старой пылью и чем-то приторно сладким, похожим на застоявшееся малиновое варенье.

Я оставила Софью говорить с няньками: и нам нужна была тишина, и они в своем горе могли рассказать что-то важное без хозяйки.

Сама хозяйка, Марья Степановна, сухопарая дама лет шестидесяти пяти, в чепце, съехавшем набок, сидела в огромном кресле и заторможенно обмахивалась веером из страусиных перьев. Её взгляд блуждал по стенам, цепляясь за портреты давно почивших предков.

— Лизавета... Вы приехали. Евгений сказал, что вы нам помогаете уже, а я и не верила. Вы ведь такие дела вершите в газете! Деточка... — пробормотала она, когда я вихрем влетела в залу. — Аглаша ведь сказала... она ведь улыбалась так мило. Сказала: «Пойдемте, душеньки, погуляем по саду, там уточки ещё с пруда не улетели». Володя так любит уточек... Шесть лет человеку, а всё как дитя, в ладоши хлопает... И Катенька, золотко моё трёхлетнее, в розовом капоре... Куда же они? Почему так долго не возвращаются?

Шелестов вышел к нам из глубины кабинета, и я едва подавила вскрик. Боже, как он изменился! Глаза, искрившиеся умом и лёгкой иронией, ввалились и потускнели, окружённые тёмными кругами, на щеках проступила жёсткая щетина, а плечи, всегда по-военному прямые, безнадёжно опустились. Евгений выглядел как человек, чей дом только что сгорел дотла, а он стоит на пепелище в одной сорочке. Никто не пытался играть роль сильного мужчины, которую общество навязывало десятилетиями. В эти минуты я была единственным шансом на спасение, и он схватился за мои руки, как утопающий за обломок мачты. Ладони были ледяными и сухими.