— Идёмте в кабинет, поговорим здесь, — пригласил мужчина, и я прошла за ним. Дверь за нами закрылась.

— Их нет, Лиза, — глухо, почти безжизненно произнёс Евгений. — Она приехала в хорошей карете, такие в аренду берут, на высоких рессорах. Это мне рассказал Михаил, наш помощник по хозяйству. С ней был её кузен... мерзавец. Он остался в карете. Они просто заманили детей в экипаж и уехали. Тётка даже не поняла ничего, думала, на прогулку отправились. Обрадовалась, что Аглая одумалась, о детях вспомнила… Соседи видели, как они свернули на большой тракт, ведущий к заставе.

В кабинет постучали, и заглянула Софья. Конечно, мне же нельзя было остаться с мужчиной один на один. Я мотнула головой, приглашая ее войти.

Усадив Евгения на диван, попросила Софью принести воды с каплями.

— Спокойно, Евгений. Нам нужна холодная голова. Она оставила записку? Чего она хочет?

Он закрыл лицо руками, и я увидела, как его затрясло. В этом жесте было столько неподдельного отцовского горя, что мои профессиональные барьеры рухнули. Я видела сотни имитаций страдания в своём прошлом-будущем, но этот мужчина не лгал. Его боль была честной и острой, как бритва. Он помотал головой, отрицая хоть какое-то письмо от неё.

— Только вчера я вернулся из поездки, Лиза... — начал он, глотая слова. — Был в конторе, куда вызвали срочно. Мне дали понять, что сплетни обо мне переполнили чашу. Сказали: «Два месяца, Евгений Александрович. Приведите дела в порядок и пишите прошение об увольнении по состоянию здоровья. Нам в ведомстве не нужны герои сплетен.». Я ехал сюда, чтобы увидеться с детьми и просить тётку принять нас на постоянное житье. Нужно было решать, как жить дальше... А нашёл пустую детскую. И дома ни души. Оказалось, все отправились на поиски: не верили, что Аглая могла увезти их, не сказавшись.

— А дома?

— Ночью я верхом поехал в Петербург. Дом пуст, вещи собраны, все разбросано, будто уезжали в спешке.

Он поднял на меня взгляд, и в нём затеплилась ярость — единственное, что сейчас держало мужчину на плаву.

— Она ведь знала! Она знала, что у меня ничего не осталось, кроме них. Она хочет денег, которых больше нет. Или хочет, чтобы я унижался перед ней. Михаил говорит, она у кареты шепталась с кузеном о каком-то «заграничном паспорте». Лиза, если она вывезет детей за границу, я никогда их не увижу!

— Не вывезет, — отрезала я, чувствуя, как внутри просыпается злость вперемешку со страхом. — На вывоз детей нужно разрешение отца, если только она не подделала бумаги.

Я подошла к окну. Евгений приблизился сзади, его дыхание было тяжелым.

— Вы верите мне? — прошептал он. — Все в городе скоро зашепчутся, что я тиран, что я довёл бедную женщину до бегства...

Я обернулась и положила ладонь на его руку.

— Я видела достаточно лжи в своей жизни, Евгений. И я вижу правду сейчас. Ваша жена — талантливая актриса, но она совершила ошибку. Она перешла черту, за которой заканчиваются светские козни и начинается уголовное преступление. Мы найдем эту парочку мошенников. И мы уничтожим репутацию каждого, кто ей помогал.

В этот момент Марья Саввишна в другом конце залы вдруг звонко уронила веер и запричитала снова: — А уточки... уточки-то ведь улетели уже! Какая я дура! Как я могла такое допустить!

Евгений вздрогнул, и я поняла, что ближайшие сорок восемь часов станут для нас решающими. Петербургская пресса завтра взорвётся новостью. Я напишу такую статью, что земля под ногами Аглаи и этого псевдобольного разверзнется. Их не примут ни на одном постоялом дворе, куда доходит пресса. Лишь бы они уже не ехали в сторону границы.

Я подумала о том, что для побега нужны деньги. А все проигрыши их плюс-минус совпадали с суммами, которые исчезали со счёта Евгения. Или у них был ещё какой-то источник дохода, или же они его ждали. Я надеялась, что ждали!

— Готовьте лошадей, Евгений, — сказала я, поправляя перчатки. — Мы возвращаемся в город. Нужно действовать!

Пока Софья собирала в доме остатки валерьяновых капель для обезумевших нянек, а Евгений давал указания на случай, если что-то прояснится, я вышла на задний двор. Усадебный парк «Тихих Прудов» в этот час выглядел декорацией к готическому роману. Замершее, словно перед ненастьем, сизое небо, отсутствие каких-либо звуков – все это намекало, что грядет буря.

У кромки аллеи я заметила кряжистого мужика, который с каким-то механическим упорством подметал снег большой самодельной метлой. Его лицо, изборождённое морщинами, как кора старого дуба, не выражало ничего, кроме векового крестьянского терпения. Я подошла быстро, почти вплотную, нарушая все правила сословного этикета.

— Ой, барыня, испугала ты меня! — он отпрянул, но тут же улыбнулся: — Я Михаил!

— Михаил, ты то мне и нужен, — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, отсекая лишние церемонии. — Ты ведь был здесь, когда карета заезжала? Ты видел Аглаю Николаевну и того господина, что был с ней?

Мужик приостановился, опёрся на метлу и медленно снял картуз, хоть и было холодно. Почесал седеющую макушку.

— Видел, барыня. Как не видеть... Аглая Николаевна соскочила с экипажа, в дом бросилась бежать — шаль на ветру полощется, а потом вышла через время. Маленькую Катеньку на руки подхватила, Володю за плечо подталкивала... Взволнованная вся, будто пожар за спиной.

— А мужчина? Тот, что остался в карете? — я подалась вперед, едва не хватая его за рукав. — Михаил, миленький, вспомни каждое слово. От того, что ты сейчас скажешь, зависят жизни этих детей. Если они уедут далеко, мы их больше не найдём. Понимаешь?

Михаил нахмурился, в глазах его мелькнуло осознание серьёзности момента. Он потёр затылок, мучительно воскрешая в памяти детали недавнего происшествия.

— Мужчина-то... господин видный, в плаще темном. Окна в карете приоткрыты были. Он Аглаю Николаевну окликнул, когда она уже с детишками к дверце подходила. Говорит ей строго так: «Аглая, поторапливайтесь, нам еще паспорт забрать надобно!». А она ему что-то отвечать начала, засуетилась... Тут кучер ихний обернулся, усмехнулся и говорит: «Ничего, время ещё терпит. Константин Борисыч до обеда завтрашнего дня нас подождёт. Чего гнать лошадей попусту?».

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. «Забрать паспорт». Это значило только одно: они готовятся к выезду. Либо из города, либо вовсе из страны.

— Михаил, — я заговорила тише, вкрадчиво, как делала это в Москве, вытягивая информацию из капризных ассистентов звёзд. — А кучера ты помнишь? Карету? Любая мелочь важна.

— Карета-то справная, новая, — Михаил прищурился. — Из тех, что в аренду за дорого берут. Синяя, на высоких рессорах. А кучер... чудной. Лет тридцати, не больше. Безусый совсем, хотя при таком-то лице стоило бы усы носить, чтобы прикрыть...

— Что прикрыть? — я едва не закричала, торопя его.

— Заячья губа у него, барыня. Верхняя-то расщеплена, зубы видать. И говорит он оттого чудно: шепелявит, будто змея в траве свистит.

В этот момент за моей спиной раздались быстрые шаги. Это был Евгений. Он слышал последние слова Михаила, и в его глазах, до этого полных тусклой гари отчаяния, вспыхнула надежда. Он посмотрел на меня с таким уважением, будто я только что совершила маленькое чудо, достав из воздуха неопровержимую улику.

— Кучер с заячьей губой… — выдохнул Евгений.

— И некий Константин Борисыч...— добавила я. — Это след! Это настоящий след!

Через десять минут мы уже сидели в карете. Лошади, почуяв нетерпение хозяина, рванули с места. Дорога до Петербурга, обычно тягучая и бесконечная, в этот раз пролетела как один миг. Два часа бешеной скачки, во время которой мы почти не разговаривали, погружённые в свои мысли.

— Кто такой Константин Борисыч? — прервала я молчание, когда мы уже въезжали в пригороды, и первые городские фонари начали мелькать в окнах. — У вас есть знакомый с таким именем? Чиновник? Доктор? Юрист?

Евгений качнул головой, массируя виски.