— Хорошее соседство, — прошептала я сама себе. — Пусть теперь только попробует Аркадий сунуться.

Я не сомневалась, что Столпянский захочет продолжить свою игру. Но одно дело — выселять людей из его помещения, и совсем другое — устраивать разборки под носом у военных патрулей. Теперь наши станки были за каменной спиной армии.

Из тени склада вышел Евгений. Он был весь в пыли, с чёрным пятном на щеке, но он улыбался. Эта улыбка была самым светлым событием во всем этом утре.

Николай посмотрел на него. Потом на меня. В его взгляде промелькнуло какое-то узнавание или понимание.

Он ничего не сказал. Просто молча опустил голову, вскочил в экипаж и уехал.

— Мы сделали это, Лизавета Платоновна, — тихо сказал Евгений, подходя к забору. Я кивнула, глядя, как солнце величественно поднимается над лесом.

Когда мы с отцом и Софьей наконец засобирались покинуть территорию складов, день вступил в полную силу. Николай оставался в типографии. Он выглядел виноватым, но деятельным: разливал горячий чай рабочим, что-то обсуждал с Алексеем и Евгением. Солдаты Синицына, несмотря на бессонную ночь, азартно обживали новое пространство: благодаря соседству военных к нашему помещению также полагалась охрана.

Шелестов, закатав рукава дорогой рубашки, помогал Фомичу крепить тяжёлый вал. Оставив всех там, в этом островке гудящей энергии, мы втроём попадали на сидения кареты.

Я не помню, как мы доехали. Помню только шершавые ладони Марфы, которая раздевала меня, как маленькую, что-то причитая про «чертей и железяки». Она помогала нам с Соней помыться и то и дело будила разомлевших в теплой ванне.

Я едва доползла до кровати и провалилась в пустоту без сновидений. Проснулась резко. В комнате царили густые сумерки, а за окном выл ветер, предвещая первую настоящую метель. Сев на постели, в ту же секунду замерла: ледяная ясность пронзила мозг.

«Название!» — вспыхнуло в голове. Я вскочила, забыв про усталость. Мы перевезли железо, бумагу и людей. Но мы забыли про юридическую сторону дела. Название «Светский Петербург» де-факто всё еще принадлежало Столпянскому. Да, частично и нам, но он выстроит все так, что нам будет невыгодно.

Аркаша сейчас в бешенстве. Он понимает, что проиграл битву, а значит, ударит там, где у него остались рычаги — по имени нашей газеты.

— Софья! — я влетела в комнату подруги, на ходу застёгивая пуговицы платья. — Вставай, беда!

Через четверть часа мы сидели в малой столовой. Отец, заспанный и бледный, сосредоточенно слушал мои опасения.

— Аркадий не дурак, — чеканила я, расхаживая по ковру. — Если он не может остановить наши станки, он остановит наши продажи. Он объявит «Светский Петербург» украденным брендом, продаст права на название другому изданию. И завтра жандармы арестуют наш тираж прямо на выходе из типографии, как контрафакт!

— И кому же он может его продать? — отец потёр виски.

— Папа, напиши мне список крупных газет. Кто сейчас в силе? С кем Аркадий водит дружбу? Мы потратили десять минут на перечисление. «Северная пчела», «Светопись», «Вестник Петербурга»... На последнем названии отец замер.

— Брусянский. Леонид Анатольевич. Они со Столпянским часто бывают в клубе. И Брусянский давно мечтает расширить раздел светской хроники.

— Значит, «Светский Петербург» уже у него в кармане, — я сжала кулаки. — Или будет там к утру. Я должна ехать к нему сейчас.

— Лизавета, на дворе ночь! — ахнула Софья. — Ночью волка ноги кормят еще сытнее, — отрезала я. — Папа, вели закладывать экипаж. Мы едем к Брусянскому. И если он думает, что купил у Аркадия золотую жилу, то я сейчас объясню, что он заимел пустую жестянку. Говорить буду я!

Отец посмотрел на меня с той смесью ужаса и гордости, которую я видела всё чаще.

— Ну, конечно же, ты. Ты уже поговорила со Столпянским — у тебя отлично вышло, — с сарказмом, но вполне тёплой улыбкой ответил он.

— Вот такой ты мне больше нравишься, отец. Продолжай в том же духе.

Карета Брусянских была припаркована у особняка на Литейном, и окна второго этажа ещё горели ровным жёлтым светом. Леонид Анатольевич Брусянский, хозяин «Вестника Петербурга» не ждал гостей в такой час. Но моё имя и настойчивость отца сотворили маленькое чудо — нас впустили.

Он принял нас в кабинете, пахнущем дорогим табаком и старой кожей. Брусянский был грузен, носил очки в золотой оправе и смотрел на мир свысока, как человек, держащий в руках все городские сплетни.

— Лизавета Платоновна, Платон Сергеевич, — он едва обозначил поклон, не вставая из-за стола. — Какими судьбами? Полагаю, вы здесь из-за вашей печальной истории с типографией? Столпянский уже заезжал ко мне сегодня.

Я присела на край кресла, не дожидаясь приглашения. Мой взгляд был прямым и жёстким. Я видела по лицу издателя, что Аркадий уже напел ему в уши дивных песен.

— Я здесь, чтобы предложить вам купить нашу газету, Леонид Анатольевич, — начала я без обиняков. — Вернее, само название «Светский Петербург».

Брусянский замер с сигарой в руке и вдруг коротко хохотнул.

— Милочка, а зачем мне покупать то, что господин Столпянский и так обещал передать моему издательству? Он сказал, что ваше время вышло.

— Он предложил вам название вместе с «лучшими студентами», которые пишут статьи, не так ли? — я прищурилась. — Значит, он продал вам и меня. Потому что все те материалы, которыми зачитывается город последние недели, пишу я.

Брусянский снова рассмеялся, на этот раз громче. Его плечи колыхались.

— Вы? Барышня, не смешите мои седины. Вы талантливы в интригах, но газета — это труд штата профессионалов.

— Хорошо, — я резко поднялась, чувствуя, как внутри закипает жгучая злость. — Смейтесь. Только потом не говорите, что я вас не предупреждала. Завтра мы зарегистрируем новое название. Нас найдут за один день, потому что я запускаю нечто, чего Петербург ещё не видел. Мы закроем «Грифона» и откроем бомбу. А вы останетесь с мёртвым названием «Светский Петербург» и парой бездарных студентов, которые не напишут без ошибок и некролога. Вы проиграете, Леонид Анатольевич.

Он замолчал. Смех увял, сменившись настороженностью. Это был человек неглупый, а я била по самому больному — по выгоде.

— Так что вы предлагаете? — буркнул он.

— Сделку. Вы официально покупаете газету у Аркадия, а на следующий день передаете права мне. Взамен я беру на себя ваш светский раздел в «Вестнике» и целый месяц учу вашего человека писать так, как пишу я. Бесплатно.

Он хмыкнул. На его лице проступила ухмылка, так похожая на самодовольную гримасу Столпянского, что мне стало тошно.

— Вы думаете, это равнозначно? — он театрально вздохнул. — Нет, Лизавета Платоновна. Я лучше заберу всё сразу у вашего бывшего жениха.

Я поняла: этот парень решил играть на стороне силы, которой он считал Аркадия. Что ж, его выбор.

— Прощайте, — я направилась к двери. — Скоро вы станете уговаривать меня забрать название даром, лишь бы я не разорила ваш «Вестник» новой конкуренцией. Но будет поздно.

— Прощайте, милочка, — бросил он нам в спину, и дверь захлопнулась. На улице отец схватил меня за руку.

— Лиза, он же всё расскажет Столпянскому! О твоём визите, о предложении...

— Пусть рассказывает, — я решительно зашагала к нашей карете. — Это только добавит Аркадию спеси. А нам сейчас нужно в типографию. Отец, найди Фомича. Пусть делает триста, нет, четыреста листовок. Крупно: «Мы переехали, но мы живы! Читайте послезавтра сенсацию в нашей новой газете “Свет Петербурга”».

— Что? «Свет»? Почему так? А потом? — отец едва поспевал за мной.

— А потом ты едешь к нашему генералу.

— Сейчас?! Ночью?! — он почти остолбенел у подножки.

— Ночью, папенька. Потому что…

— Да, я помню… потому что волка ноги кормят, а газетчика — скорость.

— Расскажешь ему, что Аркадий пытается сорвать наше великое дело и его колонку. Пусть Почечуев решается на то, что я ему предложила. Только так мы сможем встать с колен и надавать по зад…