Я посмотрела на Евгения, подошедшего к нам и стоящего сейчас за спиной Коко. Он слышал этот отчёт уже во второй раз, но его лицо всё равно сводило судорогой ярости. Однако глаза немного потеплели.

— Николя, ты просто золото, а не человек, — выдохнула я. — Теперь осталось взять главного режиссера этого спектакля. Сюда сейчас приедет официальная подмога. Нам нужно зафиксировать поимку нашего «парализованного» Вениамина. Удивительно шустрый малый для человека, который, судя по врачебным справкам, полгода с кровати не в силах подняться.

В этот момент к постоялому двору, вздымая снежную пыль, подкатила тяжелая карета. Из неё вышли двое мужчин. Старший, лет тридцати, с аккуратными усиками и холодным пронзительным взглядом, поправил портупею. Младший был удивительно на него похож, но во взгляде читалось больше любопытства, чем служебного долга.

— Вы от графини Браницкой? — я шагнула навстречу, не дожидаясь реверансов.

— Совершенно верно, сударыня, — ответил старший, вежливо приподнимая шляпу. — Александр Николаевич, управление жандармерии. Графиня была весьма... убедительна в своей записке. Мне нужно понять, какова диспозиция. Нужна ли нам дополнительная рота или мы справимся своими силами?

— Мужчин у нас достаточно, — я указала на Евгения и его друзей. — А поймать нужно одного мерзавца, который сейчас сидит внутри и ждёт взятку за украденное имущество и подложные документы. Евгений Александрович введёт вас в курс дела, а после... после нам нужно, чтобы вы официально сопроводили нас в центр, к дому на Мойке. Там незаконно удерживают детей господина Шелестова.

Жандарм изумленно приподнял бровь, переводя взгляд с меня на Евгения. У младшего и вовсе вытянулось лицо.

— Позвольте... а вы... Елизавета Вторая? — вдруг спросил он, подаваясь вперед. — Та самая, что держит в страхе половину светских сплетников Петербурга?

Я невольно усмехнулась, несмотря на весь ужас ситуации.

— Да, я Елизавета. Но сегодня я скорее «случайный» свидетель обвинения.

— Наше почтение, Елизавета Платоновна! — Александр Николаевич коротко поклонился, и в его глазах блеснул огонек искреннего уважения. — Мы наслышаны о вашей деятельности. И о том, как изящно вы решили вопрос графини Браницкой. Министр… это, конечно, между нами… но он долго еще хлопал себя по бокам, приговаривая: «Как я сам до этого не додумался?».

— Спасибо за признание, господа, но давайте перейдём к важному... Сейчас нам нужно завершить начатое. Евгений Александрович, прошу.

Евгений кивнул жандармам и подошёл к нам, его лицо, наконец, стало спокойным. Они двинулись к дверям трактира, а я осталась на улице, глядя им вслед. До развязки оставались считанные минуты, и я знала: завтрашний номер газеты будет самым громким в истории этого города. Но сейчас меня волновало только одно — чтобы маленькая Катенька и Володя поскорее оказались в объятиях отца.

***

Коко сидел в карете напротив меня, раскрасневшийся, с горящими глазами, и постоянно поправлял воображаемый воротник. Он жестикулировал так энергично, что карета, казалось, раскачивалась в такт его восторгам.

— Лиза, ты видела?! Видела, как тот жандарм вытянулся, когда ты назвала свое имя? — он восторженно хмыкнул, ударив кулаком по ладони. — А как мы их окружили? Это же готовый сюжет для романа! «Тайный игрок и похищенные ангелы». Лизавета, ты гений! Если бы не твои листовки, мы бы до завтрашнего утра этот притон вычисляли. Я смотрела на брата, и на сердце разливалось чувство полного облегчения. Дети спасены. Репутация Евгения Александровича Шелестова теперь была вне подозрений — жандармы зафиксировали всё: и поддельные документы кузена, и тайный побег Аглаи. Но в тени этой радости, как холодная змея, шевелилось воспоминание о Столпянском.

Я вспомнила его издевательскую физиономию в нашей гостиной, глумливый смех и то, как я послала негодяя... далеко и надолго, используя весь лексический арсенал разъярённой москвички двадцать первого века.

Я знала, что за дверью ставшего родным дома нас ждет финансовая катастрофа. Кредиты выкуплены, векселя в руках врага, а срок — «пара дней». Я взглянула на сияющего Николая и решила промолчать. Пусть этот мальчик побудет победителем ещё хотя бы один час. Он ехал в этом экипаже героем, и я не имела права обрушивать на него пыльную тяжесть наших долгов прямо сейчас.

— Ты молодец, Коко. Без тебя я бы не вошла в тот дом, — мягко сказала я, коснувшись его руки.

Дома нас встретил отец. Платон Сергеевич стоял в холле, опираясь на трость. Его лицо было серым от усталости, но глаза лихорадочно блестели. Я быстро моргнула ему, едва заметно качнув головой, мол, Коко ничего не знает, молчи. Отец понял мгновенно. Его губы тронула грустная, понимающая улыбка, которая терзала мне сердце острее когтей хищника.

Николай, не раздеваясь, принялся расписывать события вечера. Софья, прибежавшая на шум, всплёскивала руками. Марфутка застыла в дверях с открытым ртом. Но потом вспомнила, что никто сегодня не то что не ужинал, но даже не обедал, хлопнула себя по бокам и побежала накрывать.

История обросла подробностями: кареты летели, как птицы, жандармы сверкали эполетами, а преступники дрожали от одного взгляда мужественных спасателей. В разгар этого вдохновенного монолога в дверь постучали. Я вздрогнула.

На пороге возник генерал Почечуев. Впервые я была ему рада. И впервые увидела его не как забавного старика, а как человека дела. Мундир застёгнут на все пуговицы, осанка, будто лом проглотил, в глазах холодная сталь. Я поймала себя на мысли, что впервые искренне его уважаю.

— Простите за столь поздний визит, — пробасил он, проходя в залу. — Но дело завершено по всем канонам чести. Шелестов, при поддержке управления, лично выставил дверь в той квартире на Мойке, где я имел честь держать оборону. Видели бы вы его, Лизавета Платоновна! Он настоящий лев. Вынес детей на руках, укутав в свою шинель... Мальчик даже не проснулся, а девочка только спросила, привез ли папа конфет.

— Слава Богу, — выдохнула я, опускаясь в кресло. — А что же Аглая Николаевна? Она тоже отправилась домой к мужу? — вопрос вырвался сам собой, и я тут же пожалела о нем. Генерал замолчал, поправляя перчатку, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

— Нет, что вы, душа моя... Какое «домой»? После такого скандала и подлога... До официального разбирательства и решения Синода о разводе она отправлена под домашний арест в дом своего близкого родственника и поручителя. К дядюшке... Кстати… к вашему жениху, Аркадию Викторовичу Столпянскому.

Я застыла. Мир вокруг на мгновение схлопнулся до размеров этой маленькой гостиной.

— Вот это поворот, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает новая холодная и расчетливая ярость. — Значит, все крысы собрались в одной норе.

Утро выдалось пасмурным, типично петербургским: серое небо, затянутое тучами, из которых валили такие крупные снежинки, что дом напротив было почти не разглядеть.

За завтраком я сидела, подперев подбородок рукой, и наблюдала, как отец рассеянно крошит сухарь в блюдце. Его пальцы подрагивали — вчерашний визит «благодетеля» не прошел бесследно.

— Папа, — мягко, но настойчиво начала я, прерывая тишину, — нам нужно немедленно, вот буквально до полудня, передать Столпянскому ту сумму, которую он вчера так картинно предъявил, как «выкупленный долг». У нас есть эти деньги благодаря второй части выплаты за особняк. Мы закроем эту амбразуру сегодня, а с остальным... с остальным я что-нибудь придумаю. До января ещё два месяца. А за это время, как говорится, или осёл сдохнет, или.... Я предпочитаю первый вариант.

Отец поднял на меня затуманенный взгляд.

— Лиза, ты не понимаешь... Аркадий не просто хочет денег. Он хочет власти. Вчера он намекал, что выкинет наши станки на мостовую, если мы не будем «благоразумны».

Я замерла с ложечкой в руке.

— Кстати об этом. Объясни мне юридическую сторону вопроса. Что значит «выкинет станки»? Разве типография не наша?