К тому же, я напоследок устроила совладельцу, отказавшемуся перекупить для нас наше издание маленький сюрприз. Мы продали свою долю такой паршивой газетёнке, что Брусянскому в «Вестнике», ставшему теперь их партнером, впору было стреляться. Я лично обошла пять самых сомнительных редакций, пока не нашла его — Илью Петровича.

Плюгавый мужичонка из «Хроники Петербурга»: дёрганый, амбициозный и абсолютно безумный в своей страсти к склокам. Мы отдали ему права почти даром, лишь бы он вцепился в Брусянского мертвой хваткой. Теперь они будут спорить о каждой запятой, пока не сожрут друг друга.

Утро застало меня в постели. Я сидела в подушках, вгрызаясь карандашом в бумагу. План нашего нового шоу обретал плоть. Анонс «нового проекта» уже вылетел на улицы в тех самых листовках, и результат оглушил. Тринадцать писем! Тринадцать девиц были готовы бороться за руку и сердце генерала Почечуева.

Я чертила схему. Первый этап — кастинг. Вторая неделя — выход в свет. Статьи должны быть дерзкими. Петербург ещё не знал слова «реалити», но он уже жаждал его всеми фибрами. Я билась над этим вторым днём, и в голове наконец-то выстроилась чёткая линия.

В комнату тихо вошла Марфутка. Она несла мое пальто, то самое, в котором я валялась на Сенном рынке, изображая жертву.

— Вот, барышня, — она аккуратно повесила его в шкаф. — Почистили, как просили. Грязь отошла, да только холодно его уже носить. До весны, наверно. Ой, чуть не забыла! Там, в кармане-то... письмо нашлось.

Я нахмурилась. Письмо? Какое ещё письмо? Но когда Марфа протянула мне измятый, чуть пожелтевший конверт, внутри всё похолодело. Перед глазами всплыло лицо того юноши из толпы. Лихорадочный блеск глаз, цепкие пальцы на моём плече. Его шепот: «Прочтите... молю, только когда будете одна. Жизнь... не только моя».

Боже, какая я дура. Как я могла про него забыть в этой чехарде со станками? Я сорвала печать, почти разрывая бумагу. Письмо было длинным.

Писал Даниил Иванович Кожухов. Шестнадцать лет. Брат Аглаи. Племянник Столпянского… Будь он проклят трижды, этот семейный подряд!

Даниил писал сбивчиво, но страшно. Он в своём письме раскрывал все планы дяди по захвату типографии ещё до того, как они случились. Он предупреждал о продаже издания. Но самым страшным было другое.

«Я совсем не такой, как они…», — читали мои глаза, а сердце сжималось. Даниил описывал свою жизнь как плен. Столпянский держал его под полным контролем, распоряжаясь его содержанием и будущим. Мальчик писал, что дядя заставляет его делать то, о чем «стыдно признаться даже на исповеди». Моё современное сознание тут же подставило самые скверные картинки.

В те времена за закрытыми дверями богатых домов творились извращения, от которых кровь стыла в жилах. Изверг Аркадий ломал ребёнка.

— Софья! — крикнула я, вскакивая с кровати. Я не дочитала до конца, лишь увидела внизу номер абонентского ящика. — Соня, быстро сюда!

Я схватила первый попавшийся клочок бумаги. «Встретимся в новой типографии. Это безопасно. Приходи в четверг в шесть вечера. Я помогу. Л. В.». Я набросала схему проезда к нашим ангарам у леса. Там чужих не бывает, а Синицын и его люди — лучшая охрана.

— Отправь это немедленно! — я всучила записку вбежавшей Софье. — Лично проследи, чтобы доставили.

Когда дверь за ней захлопнулась, я вернулась к чтению. Парень мечтал о химии и физике. Он верил, что его наследство отложено на университет. Но подозревал, что Столпянский и не думает дать ему путь в жизнь. Я опустила письмо на одеяло. Все мои победы — станки, листовки, генерал — померкли. Там, в лапах этого паука задыхался живой человек, который надеялся только на меня.

А я... я спала, ела утку и радовалась удачной сделке, пока он ходил к своему почтовому ящику и находил там пустоту. Через пару минут Марфа снова деликатно постучала.

— Еще одно, барышня. С курьером только что пришло. Просят немедленного ответа.

Я взяла конверт. Почерк незнакомый, властный. Человек требовал встречи прямо сейчас, обещая явиться в дом Вторых сразу, как только я дам знак. Я посмотрела в окно на падающий снег. Кажется, тишина закончилась. Опять.

Письмо Даниила жгло пальцы. Я понимала: мальчишку надо вытаскивать. Но лезть в логово Столпянского в одиночку — самоубийство. Я дождалась Николая в малой гостиной. Он вошел, пахнущий морозом и дорогим табаком, и замер, увидев моё лицо. Без лишних слов я протянула ему помятые листы.

Брат читал молча. Его брови ползли вверх, а челюсть сжималась так, что желваки ходили ходуном.

— Это... это за гранью, Лиза, — выдохнул он, откладывая письмо. — Если это правда, Аркадию мало каторги.

— Что нам делать, Коко? Мы не можем оставить его там. Ему шестнадцать.

— Ты — ничего, — отрезал брат. — Сейчас же поеду к Евгению. Шелестов лучше знает этот гнилой дом, он знает изнанку этой семьи лучше кого бы то ни было. Он разберётся, где правда, а где ловушка. А ты... — он шагнул ко мне и крепко взял за плечи. Его взгляд был непривычно серьёзным, почти жёстким.

— Ты займись делом. Нам нужны деньги, Лиза. Большие деньги. Иначе через полтора месяца Столпянский придет за нашим домом. И за новой типографией. И всё это — кровь, пот, наши нервы и страхи — всё уйдет ему в карман. Ты это понимаешь?

Я впервые осознала, что мой легкомысленный брат прав. Без капитала мы просто героическая декорация. Николай ушёл, а я быстро нацарапала ответ новому заказчику. Короткий, сухой: «Жду. Можно сегодня.».

Записку забрал мальчишка-посыльный, который всё это время топтался в прихожей, шмыгая носом. Не успела дверь закрыться за ним, как Марфа доложила о новом посетителе.

Отец пропадал на складах, и это было кстати. Я приняла гостя в парадной гостиной. В комнату вошел мужчина, от которого за версту пахло духами, да так густо, так приторно, что начинала болеть голова.

— Александр Дубрович, — представился мужчина. — Звезда Императорских театров!

Красив до зубовного скрежета. Высокий, с идеальной осанкой, волосы уложены волосок к волоску. Но в глазах лихорадочный блеск пойманного на краже зверька. Хотя, уверена, обычно эти глаза в случае необходимости льют мёд такого качества, что ни одна не устоит!

— Лизавета Платоновна, — он приложился к моей руке, обдав ароматом мускуса. Скинув довольно лёгкое для зимы, но так выгодно облегающее фигуру пальто, он, осмотревшись, прошёл в гостиную. — Вы моя последняя надежда. Моя репутация... она висит на волоске.

А потом вздохнул и присел в кресло, картинно заломив руки. Я смотрела на актёра по жизни и вспоминала рассказанные недавно Николаем сплетни о нём: жена Авдотья Петровна была старше его на семнадцать лет. Сказочно богата, патологически ревнива и держала на очень коротком поводке.

— Извольте по существу, Александр, — я сложила руки на коленях. — Ваша интрижка с юной балериной Сивцовой уже стала темой для анекдотов в Гостином дворе. Что вы хотите от меня?

— Это была ошибка! — он почти вскрикнул, но тут же понизил голос. — Мимолетное увлечение. Но Авдотья... она грозит разводом. А это значит, что я останусь в одной рубашке на мостовой. И, что хуже, она закроет мне доступ во все театры. Она влияет на дирекцию, понимаете? Мне нужно, чтобы она поверила: ничего не было. Чистая платоническая дружба!

Дубрович смотрел на меня с надеждой. Я видела, что он знает цену своей красоте и привык, что женщины тают. Но мне было скучно. Этот жиголо не вызывал симпатии. Я решила отпугнуть его сразу. Суммой, которая заставила бы его заикаться.

— Мои услуги стоят дорого, — я чеканила слова. — Это будет стоить...

Эта сумма покрывала треть нашего долга Столпянскому. Я ждала, что он вскочит и выбежит вон.

— Конечно. Без проблем, — быстро ответил он. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Я опешила. Если это карманные деньги, которые дает ему жена, то это время тоже в какой-то мере лишено рассудка!

— Авансом, — вставила я, щурясь. — Прямо сейчас.