Люди будут покупать газету, чтобы поржать над сюжетом, а сам генерал будет купаться во внимании, которого он вожделеет. Заплатит очень небольшие деньги, свято веря в свою неотразимость, а по факту — найдётся ли невеста… Уверена, ему это не важно! Это был классический «хейт-маркетинг».

— А ведь девица-то с головой! — генерал хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Пиши, Платон! И давай там побольше про стальной характер! И про то, что я… как это… ценитель женских ножек!

— Мы напишем «ценитель прекрасных порывов души», Аристарх Саввич, — кротко поправила я. — Так сейчас моднее.

Когда за довольным генералом закрылась дверь, в столовой воцарилась тишина. Первым не выдержал Коко. Он сложился пополам от хохота, уткнувшись в салфетку.

— Лиза! Ты… ты гений зла! Ты же его сейчас на весь город опозоришь, а он тебе еще и поцелует ручку за это!

— Я не опозорю его, Коко, — я спокойно отпила остывший чай. — Я даю генералу то, чего хочет он: известность, читателю – хорошее настроение, а нам – достаток!. Через неделю каждая вдова в Петербурге будет знать, к какому дому НЕ стоит подъезжать, если не хочешь остаться без гроша. Но читать об этом они будут в нашей газете.

А Софья… Я посмотрела на подругу. Софья смотрела на меня не с ужасом, как обычно, а с каким-то странным лихорадочным любопытством.

— Лиза, а можно… можно я помогу тебе описывать наряды претенденток? Я видела вчера в театре такое безвкусное сочетание перьев и кружева у одной баронессы… Это идеально подойдет для «штурма крепости» генерала.

Я улыбнулась. Лёд тронулся. Моя маленькая команда начала обрастать настоящими кадрами. Это был наш первый коллективный «мозговой штурм»!

— Конечно, Сонечка. Доставай на завтра чернила. У нас будет много работы: нужно написать письмо от лица «таинственной поклонницы с пятьюдесятью тысячами приданого», которая якобы уже заинтригована мужественным профилем нашего соседа.

Папа только тяжело вздохнул и уткнулся в газету. Но я видела, как он тайком записывает в блокнот что-то. Надеюсь, через пару дней он принесет мне несколько статей о генерале.

Марфутка, запыхавшись, влетела в мою спальню с конвертом, благоухающим не лавандой, как у приличных дам, а тяжёлым табаком и каким-то казенным сургучом.

— Барышня Лизавета Платоновна! Мальчишка принёс, велел в руки отдать. Сказал: дело жизни и смерти, не меньше! Я отложила перо. Ночные смены в редакции «Светского Петербурга», которые я называла «креативными штурмами», а папенька — «бесовством» давали о себе знать тёмными кругами под глазами, но адреналин перекрывал усталость.

— «Милостивая государыня Елизавета Платоновна, — прочитала я вслух, игнорируя любопытный нос Марфутки. — Наслышан о вашем... неординарном подходе к исправлению досадных недоразумений в обществе. Умоляю о встрече сегодня в три часа пополудни в Летнем саду у фельдмаршальского выхода. Вопрос чести и карьеры. Оплату гарантирую в любом эквиваленте, какой сочтёте достойным.».

Подписи не было, только инициал «К.».

— Интрига, — пробормотала я, чувствуя, как внутри просыпается азарт пиарщика, учуявшего крупный бюджет.

— Софья! Собирайся, мы идем гулять.

— Опять твои «дела»? — Софья заглянула в комнату, поправляя чепец. За последнюю неделю моя подруга изменилась: в глазах появился блеск, а в движениях — решительность. Она больше не боялась светских сплетен, она начала ими управлять вместе со мной.

— Лиза, папенька решит, что мы ищем женихов в Летнем саду.

— Скажем, что ловим вдохновение для колонки об осенней моде. Вперёд!

Летний сад встретил нас шуршанием золотой листвы и чопорными взглядами прогуливающейся публики. Мы с Софьей шли под руку, изображая двух невинных граций, хотя на самом деле я сканировала пространство не хуже радара. У фельдмаршальского выхода, прислонившись к мраморной статуе, которая выглядела куда более жизнерадостной, чем он сам, стоял мужчина.

Лет сорока, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на мягкое солнце. Лицо цвета лежалого картофеля, глаза затравленные, а руки так сильно сжимали набалдашник трости, что костяшки побелели. Типичный чиновник среднего звена, которого система решила пережевать и выплюнуть.

— Елизавета Платоновна? — он шагнул навстречу, сорвав цилиндр. — Стоянов Корней Венедиктович. Прошу, давайте отойдем к пруду, там меньше ушей.

Мы двинулись по аллее. Софья тактично отстала на пять шагов, делая вид, что рассматривает лебедей, хотя я знала: она ловит каждое слово.

— Лизавета Платоновна, я покойник, — без предисловий начал Стоянов. — Вчера в моем рабочем столе при плановом досмотре обнаружили три тысячи рублей ассигнациями. В пачке с гербовой бумагой!

— Ого, — присвистнула я (мысленно, конечно). — Это цена небольшого имения или очень долгой поездки в Сибирь за казенный счёт.

— Но я их не брал! — он почти вскрикнул, напугав пролетавшую ворону. — Это подлог! Мой подначальный Акакий... то есть Прохор Петрович, давно метит на мое место. Он зять начальника департамента! Сегодня вечером об этом узнает министр, завтра — газета «Северная пчела», а послезавтра я буду в Петропавловке ждать суда. Моя жена... четверо детей... репутация рода!

Я посмотрела на него со смесью жалости и профессионального интереса. Чиновник, попавшийся на взятке — сюжет избитый, как старый сапог. Просто сказать «он не брал» — никто не поверит. В Петербурге не верят в честных чиновников, в них верят меньше, чем в русалок.

— Корней Венедиктович, — я остановилась у скамейки и жестом приказала ему сесть. — Если мы просто напишем, что вы честный человек, люди посмеются. Нам нужно не оправдание. Нам нужна Легенда.

— Какая легенда? — он уставился на меня, как на сумасшедшую.

— Нативная благотворительность, — я произнесла это слово из будущего и тут же поправилась.

— Тайное человеколюбие! Скажите, вы когда-нибудь подавали нищим?

— Ну... по праздникам... пятачок... — промямлил он.

— Мало. Слушайте мой план. Эти три тысячи — это не взятка. Это деньги, которые вы собирали втайне от всех, чтобы основать приют для вдов мелких чиновников. Или фонд для обучения сирот каллиграфии. Вы долго на них копили, отказывая себе во втором блюде и новых панталонах. Вы хранили их в столе, потому что... — я прикусила губу, подбирая логику, — …потому что хотели сделать сюрприз министру к его юбилею, от его имени сделать благое дело. Вы боялись, что если положите их в банк, об этом узнают и решат, что вы хвастаетесь.

Глаза Стоянова начали округляться.

— Но это же... ложь?

— Это альтернативная реальность, Корней Венедиктович. Мы заставим людей поверить, что вас подставили не потому, что вы вор, а потому, что ваш Прохор Петрович — бездушная скотина, решившая уничтожить святого человека. Мы сделаем из вас мученика идеи.

— Но как? — прошептал он. — В «Пчеле» уже готовят статью о «финансовом змие в недрах министерства».

— У нас есть «Светский Петербург», — я хищно улыбнулась. — И у нас есть отдел рекламы. Софья! Подойди-ка сюда. Нам нужно срочно написать «Письмо благодарной сиротки». А еще вам с Николаем придётся съездить в один из приютов и договориться с его благодетельницей о взносе, благодаря которому она будет на каждом углу говорить, что Стоянов вот уже несколько лет тайно помогает им. А тайно потому, что сам велит ей молчать и не озвучивать, от кого пришла помощь!

— Поняла. Сделаем, только… какую сумму им предложить за это?

— Корней Венедиктович сам решит. Вот ее мы и предложим, — уклончиво ответила я, но по глазам напуганного скорой расправой мужчины поняла, что он готов на всё и торговаться нельзя.

Вечером того же дня редакция гудела. Я заставила Фомича рассыпать набор сонетов и поставить на вторую полосу текст, от которого у меня самой наворачивались слезы (от смеха над собственной наглостью).

«СЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ: Добродетель в оковах! Знает ли Петербург, что среди серых стен министерских кабинетов бьётся сердце истинного филантропа? Нам стали известны подробности частного подвига К.В. С-ова. Годами этот скромный муж откладывал по копейке, чтобы внести залог за неимущих должников... Его скромность столь велика, что он скрывал золото даже от домашних. И вот чёрная зависть коллег превратила дар милосердия в орудие клеветы!».