— Она посягнула на святое! — причитал генерал, чья нижняя губа обиженно дрожала. — Она лишила меня ореола единственного тактика в этой комнате! Вычёркивайте её, Лизавета, немедленно калёным железом выжигайте из списка невест! Нам нужны любящие сердца, а не генеральные штабы в кружевных чепчиках! Я хочу быть героем, а не объектом для военно-полевого консилиума!

Я хохотала вместе с ними, чувствуя, как долгожданная искристая лёгкость наконец-то заполняет пространство нашего дома, вытесняя липкий страх последних недель. Казалось, жизнь превращается в гротескный фарс, в котором мы — режиссеры.

За ужином, когда основное веселье поутихло и мы перешли к нежной яблочной пастиле и крепкому чаю, Николай, с недавних пор ставший сдержанным и серьёзным Коко, вдруг отложил десертную ложечку. Звон серебра о тонкий фарфор в наступившей тишине прозвучал, как сухой выстрел стартового пистолета.

— Папенька, Лиза… Друзья мои, — начал он, и я заметила, как его пальцы нервно сжали край скатерти. Голос, обычно твёрдый, слегка дрогнул. — Я хотел бы сделать важное объявление. На днях... скорее всего, уже завтра, я хочу познакомить вас кое с кем. Один крайне важный для меня человек изъявил горячее желание войти в наш дом и быть представленным семье.

В столовой воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как в углу методично тикают старинные напольные часы и как трещит догорающая свеча. Мы с отцом замерли и обменялись мгновенными взглядами. Софья, сидевшая напротив, так и застыла с недонесённой до губ чашкой чая. В воздухе отчётливо запахло новостью, которая грозила перевернуть наш только что обретенный покой.

Николай встал из-за стола, начал вышагивать и остановился посреди столовой, заложив руки за спину. Вид у брата был такой, будто он только что единолично взял неприступную крепость, а теперь ждёт, когда поднесут ключи на бархатной подушке.

— Я пригласил их на завтра, — буднично повторил Коко, хотя в углах губ плясала торжествующая усмешка. — Свою невесту и её почтенных родителей. На официальный обед. Прошу приготовить побольше расстегаев и не поскупиться на стерлядь.

Мы с отцом синхронно выронили приборы. Генерал Почечуев-Задунайский, собиравшийся отправить в рот внушительный кусок буженины, так и замер с открытым ртом, напоминая садовую скульптуру. Мы снова переглянулись, и в этом обмене взглядами читалось всё: от «он сошёл с ума» до «неужели это правда?».

Я судорожно пыталась сообразить, какая именно из безумных девиц Петербурга могла пойти на такой шаг. Наша семья сейчас — оплот греха, цитадель подмоченной репутации и живая мишень для газетных пасквилей. Любые благоразумные родители, завидев Николая на горизонте, должны были запереть дочь в чулане на семь замков и перекрестить дверь.

— Николя, голубчик, — подал голос отец, осторожно отставляя тарелку. — Ты понимаешь, что говоришь? Твоя... невеста? У нас тут, знаешь ли, не самое подходящее время для смотрин. Нас в приличные дома с чёрного хода не пустят, а ты к нам гостей зазываешь?

— Папа, чувства наши искренни и прошли проверку сплетнями, — Николай гордо вскинул подбородок. — Я не отступлю ни на шаг. Свадьбе быть, и никакие кривотолки нам не помеха. Мы выше этого!

Я не выдержала и язвительно уточнила, припомнив наши пустые счета и ту призрачную надежду, на которой держалась типография:

— А то, что у нас денег нет, не смущает? На что мы твоё торжество праздновать будем? На обрезки газетной бумаги? Или пригласим гостей подышать воздухом в наш пустой погреб?

Коко ничуть не смутился. Он отвесил изящный, почти издевательский поклон в сторону отца и меня.

— Отец невесты берет все расходы на себя. Он настоял, что такая партия достойна самого пышного празднества, невзирая на временные... хм... затруднения нашего благородного семейства.

— Вот это да! — выдохнул генерал Почечуев, наконец-то проглотив буженину. — Вот это поворот, малец! Обскакал старика! Мне тут в кулебяках отказывают, а ему свадьбу за чужой счет сервируют! Кто же этот святой человек, готовый выдать дочь за нашего сорвиголову?

Я смотрела на брата, лихорадочно перебирая в уме всех известных мне девиц, с которыми он мог пересекаться. Но Николя не был замечен ни на одном балу, ни в одной ложе театра с кем-то определённым. Он всегда порхал, как мотылек, болтая и смеясь.

— Кто она, Николай? — наконец спросила я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать от нехорошего предчувствия.

— Это Глафира Ложкина, — с нескрываемой гордостью, почти вызовом ответил он.

В комнате стало слышно, как скрипит от ветра ветка за окном. Ложкина. Та самая Глафира, дочка богатейшего купца с маслобойнями, над которой Николай смеялся до икоты после их первой встречи?

Я вспомнила тот вечер: он описывал её наряды, её манеру смеяться, похожую на ржание молодой кобылицы, и обещал жениться на девушке только в том случае, если получит официальное разрешение издеваться над ней всю оставшуюся жизнь.

— Николя, братец, — я медленно поднялась со стула, не сводя с него глаз. — Я ведь помню наш договор. Я брала с тебя обещание жениться на купеческой дочери, только если ты будешь вести себя как последний прохвост, напрочь забыв о приличиях. Ты вёл себя так? Ты её эпатировал?

Николай вдруг смягчился. Из его взгляда исчезла колючая насмешка, и на мгновение я увидела того маленького мальчика, который, как он рассказал недавно, приносил Лизе раненых воробьёв.

— Нет, сестрица. Всё было в рамках приличий. На удивление даже для меня самого. Мы... мы просто начали говорить. И оказалось, что под её смешными чепцами скрывается душа куда более живая, чем у всех балерин Петербурга. А самое главное — мы любим друг друга. По-настоящему.

Генерал Почечуев тяжело вздохнул, глядя в свой бокал.

— Любовь... — пробормотал он. — Осада снята без единого выстрела. Лизавета, пишите в номер: "Ложкина и Николя — союз сплетен и масла!". Тьфу ты, я хотел сказать: золота и чести!

Я села обратно, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мой язвительный брат, мой критик и соратник нашёл своё счастье там, где меньше всего искал. Это было так неожиданно и так... правильно.

— Ну что ж, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Будем готовить стерлядь. Если Ложкины и сейчас плюют на все, через что мы прошли, значит, люди адекватные и… значит, это действительно любовь.

Евгений вернулся. Он ворвался в наш дом, принеся с собой морозный дух дороги и моё успокоение. Я никогда бы не подумала, что можно вот так скучать по человеку!

Не успела я опомниться, как мы с Софьей уже кутались в тяжелые шубы, устраиваясь в его просторном, обитом мехом возке. Мы держали путь в тот самый гостеприимный особняк тётушки Марьи Степановны, где когда-то, в другой, почти забытой мною жизни, мы провели несколько часов в панике и страхе, расспрашивая об Аглае.

Но на этот раз всё было иначе. Евгений накрыл мою руку своей под тяжёлой медвежьей полостью. Это тепло было надёжнее любой каменной кладки, оно прошивало меня насквозь, заставляя забыть о газетных войнах и репутации.

— Я хочу, чтобы вы познакомились по-настоящему, — тихо, с какой-то особенной дрожью в голосе сказал он, когда мы вошли в жарко натопленные сени, пахнущие хвоей и воском. — Они ждали этого не меньше меня, Лиза.

Из глубины дома по натёртому до блеска паркету, топоча туфельками, выбежали двое. Мальчик лет шести с удивительно синими внимательными глазами глазами и крошечная девочка, похожая на фарфоровую куколку, чудом сбежавшую с витрины магазина игрушек.

Я замерла. Сердце в груди дрогнуло, перевернулось и, кажется, на секунду просто перестало биться.

— Папа приехал! — звонко, на весь дом крикнула малышка, но тут же притихла, вцепившись в отцовскую шинель и во все глаза разглядывая меня.

Я, не раздумывая о том, как это выглядит со стороны, опустилась перед детьми на колени, прямо на ковер, позабыв о дорогом шёлке платья. В этих малышах было столько чистоты, столько хрупкого, еще никем не обманутого доверия, что у меня перехватило дыхание.