— Я могу оплатить сегодня же, Лизавета Платоновна. Это не вопрос.

— Наличными, — я шла ва-банк, уверенная, что у этого павлина нет и копейки собственных средств в кармане.

— Да, можно и наличными. Завезу через час.

Я почувствовала странную смесь досады и азарта. С одной стороны: помогать этому лжецу было противно. С другой — деньги спасали нашу семью.

— Хорошо, — я поднялась. — План прост. Мы не будем доказывать, что вы святой. Мы докажем, что балерина Сивцова... безнадежно влюблена в другого. И этот другой — человек, которого ваша жена знает и уважает.

— И кто же это? — Дубрович подался вперёд.

— Поэт, которого вы сами ей представите. Мы найдём молодого, бедного, но безумно талантливого юношу. Мы создадим «тайную переписку». Я напишу такие письма от его имени к балерине, что ваша Авдотья Петровна сама начнёт их сводить. Она станет плакать над их любовным романом, будет извиняться, что подумала о вас такое! А ваши визиты к балерине? О, вы просто были посредником. Носили письма. Передавали мольбы. Вы — благородный друг влюбленных. Вы рисковали своей репутацией ради чужого счастья!

Дубрович замер. На его лице расплылась восторженная улыбка.

— Гениально... Лизавета Платоновна, вы — дьявол в юбке.

— Деньги привезёте сейчас же, и я начну работать, — отрезала я. — А теперь идите. Мне нужно обдумать весь план целиком. Но если вас не будет через час, считайте сделку сорванной!

— Не извольте подозревать меня, уважаемая спасительница. Я до банка: обналичу чек и уже через двадцать минут буду у вашего порога!

Когда он ушёл, я долго смотрела на заснеженный сад. С этими неожиданными, да к тому же лёгкими деньгами у меня появилось ощущение, что мы выплывем. Нужно скорее начинать работать с рекламодателями по нашему шоу. Побегать придётся, но… «волки любят бегать».

Деньги от актера Дубровича лежали в моём бюро через сорок минут. Тяжёлая пачка ассигнаций, пахнущих старой кожей и дорогим парфюмом. Каждая бумажка жгла мне совесть. По сути, Авдотья Петровна сама оплачивала спектакль, поставленный для её же ослепления.

План был прост и циничен. Актер сам найдёт нищего поэта с горящими глазами. Да и балерина была не против получить сумму, которая позволит ей жить несколько месяцев не впроголодь. А ещё, она без проблем согласилась сменить объект «страсти». Теперь они должны были разыгрывать безумную любовь на глазах у всего света.

Дубрович же оставался в стороне — невинный друг, едва знакомый с «этой парой». Я чувствовала себя отвратительно. Грязно. Но долг перед Столпянским висел над домом гильотиной. Деньги были нужны так остро, что совесть пришлось запереть на замок.

«Да простит меня Авдотья!», — шептала я, подкрашивая губы перед зеркалом, но отражение смотрело на меня с нескрываемым презрением.

Николай вернулся с Евгением. Они вошли в гостиную молча. По их лицам я поняла: письмо Даниила – серьезная вещь. Мы быстро собрались и выехали в сторону особняка моего бывшего жениха. Карета подпрыгивала на обледеневшей мостовой. За окном мелькали серые фасады, а внутри было тесно от невысказанных опасений.

— Как долго эта семья будет приносить нам одни неприятности? — Николай нервно стукнул по подлокотнику, но тут же он вспомнил, что Евгений — часть этой семьи, хоть и бывшая, но всё же! И осёкся. — Простите.. Я не хотел...

— Нет, Николай, вы совершенно правы, — Евгений грустно улыбнулся, глядя в окно. — Они утомили и меня. Но Даниил... он другой породы. Я прочёл его строки, и мне стало страшно. Надеюсь, мальчишка просто преувеличил масштаб трагедии. Юности свойственен драматизм.

У дома Столпянского Евгений велел нам ждать в конце улицы. Он выпрыгнул из кареты, запахнул пальто и быстрым шагом направился к парадному. Мы с братом остались в тишине. Не хотелось обсуждать планы, не хотелось строить догадки. Мы просто выгорели. Каждый из нас смотрел в свою сторону, считая минуты.

Евгений вернулся быстро. Он шел размашисто, почти бежал. Вскочил в карету, и мы сорвались с места.

— Его нет дома, — выдохнул он. — Сказали, мальчик в университете.

Кучер погнал лошадей в центр города. Университет встретил нас колоннами и холодным ветром, стайками замёрзших студентов у центрального входа и рядом припаркованных экипажей. Но и там нас ждал провал. Декан сообщил сухо: Даниил Кожухов не посещал лекций уже неделю. Его место пустует.

— Но он же писал... — я схватилась за край сиденья. — Он писал, что дядя спит и видит, как забрать его наследство и не пустить учиться. Что химия и физика — это единственное, что его держит.

Что-то в этой истории нечисто.

Николай нахмурился:

— Если его нет ни дома, ни в университете, где он?

— Я сам с этим разберусь, — голос Евгения стал жёстким, как металл. — Сейчас же поеду в жандармерию. Если потребуется, я покажу им это письмо. Семья семьёй, но это уже пахнет преступлением. Вы разрешаете мне это, Елизавета? Это ваш документ.

— Да, конечно, — ответила я без малейших сомнений. — Делайте всё, что нужно. Главное, найдите его.

Мы высадили Шелестова у полицейского управления и поехали домой. Город погружался в вечерние огни, а в моей голове царил такой хаос, что мне по силам было только лечь спать.

Нужно было дописать сценарий шоу для генерала. Нужно было встретиться с балериной и её новым «поэтом», чтобы отрепетировать их ложь. Работа — лучшее лекарство от липкого страха. Колонки сами себя не напишут, а счета сами себя не оплатят.

Но я заснула, как только голова коснулась подушки. Хоть прилегла я на пару минут только для того, чтобы отдохнуть.

Было раннее утро, та самая мёртвая предутренняя пора, когда тьма за окнами особенно густая. Мне снились бесконечные типографские литеры, складывающиеся в слово «провал».

— Барышня, Лизавета Платоновна! Проснитесь, ради Христа! Там малец... От Даниила, говорит. Замёрз весь, трясётся, а в дом не идёт. Кричит, что только с вами знаться будет, — шептала Марфутка и теребила меня за плечо.

Я подскочила на постели, мгновенно сбрасывая остатки сна. Сердце ухнуло куда-то в область желудка. В прихожей, зябко кутаясь в облезлый воротник пальтишка, с которого стаивал грязный снег, стоял мальчик лет восьми. Востроглазый, худой, он подпрыгивал на месте то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Едва я появилась на пороге в одном халате, он кинулся ко мне, обдав запахом дешёвой махорки и морозной улицы.

— Вы Лизавета? Та самая? — зашептал он, озираясь на Марфу. — Даниил Иванович которую ждет?

— Я это, где он?

— Плохи они. За вами прислал. Совсем плохи. Велели передать: просят вас одну явиться. Слёзно просят. Сроку — до первого луча, иначе, говорят, всё прахом пойдет. И жизнь их, и честь.

— Где он? — спросила я, лихорадочно натянув сапожки и повязывая на голову первый попавшийся платок. — Марфа, шубу! Быстрее!

— Велено адрес не сказывать, пока в экипаж не сядем, боится он, — малец упрямо косился на Марфу, шмыгая носом. А я надевала шубу на халат.

— Идёмте, барышня, каждая минута на счету!

Мы выскочили в синеватый колючий сумрак, Марфа за моей спиной причитала, что все поперёк, и Николая Платоныча, как назло, дома нет! Кричала, что побежит Софью будить.

Город спал под толстым слоем свежего снега. Нам сказочно повезло: на углу дремал извозчик, укрыв лошадь попоной. Мальчишка ловко, по-обезьяньи, запрыгнул на сиденье и гаркнул адрес: где-то в недрах Песков, в районе самых злачных доходных домов.

Экипаж тронулся, колёса яростно загремели по обледенелой мостовой, высекая искры из камней. До рассвета оставалось не более двух часов, и этот предрассветный час казался мне преддверием плахи.

— Что с ним? Он ранен? Болен? — я пыталась поймать взгляд мальчишки, но тот лишь сопел и вжимал голову в плечи, вглядываясь в пролетающие мимо тусклые пятна фонарей.

— Не знаю я, барышня. Сказано: доставить. Остальное сами увидите.