Вечер опустился на Петербург. Я стояла у окна, глядя, как туман поглощает шпиль Петропавловки. Здесь не принято было задавать вопросы типа: «какого черта вы не закрыли счета?».

А мне не хотелось бы понять через время, что Евгений хоть и красив, как бог, но туп и доверчив, как пробка.

Тяжелая карета, запряжённая четвёркой сытых, как купеческие жёны, лошадей, остановилась у нашей типографии, оглашая окрестности звоном колокольчиков и недовольным окриком кучера. Я стояла у окна второго этажа, наблюдая, как из экипажа выплывает матрона в необъятном салопе, а за ней, как затравленный воробышек за грозовой тучей, семенит Глафира.

— Лизавета Платоновна! — Аграфена Саввишна ворвалась в редакцию, заполняя собой всё пространство между печатными станками и шкафами с литерами. — Привезла! Обучайте моё сокровище, покуда у меня нервы не сдали. Отец ейный, истинный ангел, согласился в воскресенье перформанс этот ваш... тьфу, слово-то какое бусурманское... благотворительность устроить! На главной площади у собора!

Я едва успела кивнуть, как Аграфена вдруг охнула, схватилась за ридикюль и картинно взглянула на часы.

— Ой, батюшки! Забыла! У меня же купец первой гильдии Сидоркин в лавке ждёт, масло наше дегустировать будет! Глафира, остаёшься тут. Слушай умную девицу, рот не разевай, веди себя как благородная, а не как корова в огороде!

Дверь хлопнула. В наступившей тишине, которую нарушал лишь ритмичный стук печатного пресса снизу, Глафира Ложкина медленно стянула с головы тяжелую павлово-посадскую шаль.

Я замерла. Без гнета материнских наставлений, без этого вечного «Глашка, не горбись!» и «Смотри веселее, а то как неродная!», девушка преобразилась. Она аккуратно сложила платок, расправила плечи, и её лицо, усыпанное бледными веснушками, вдруг обрело какую-то тихую пасторальную миловидность. Глаза, большие и серые, смотрели на меня не с вызовом, а с робким любопытством.

— Проходите к столу, Глафира, — я улыбнулась как можно мягче. — Давайте выпьем чаю и поговорим о том, как мы сделаем вас самой обсуждаемой невестой этого сезона. Не потому, что у вас много масла, а потому, что у вас доброе сердце.

Мы присели в уголке редакции, где у меня стоял маленький столик для избранных гостей. Глафира брала чашку удивительно изящно: мизинец не оттопыривала, на блюдце не дула. Она словно копировала мои движения, боясь совершить малейшую ошибку. И в этой старательности было столько трогательного достоинства, что я невольно прониклась к девушке симпатией.

— Видите ли, — начала я, — на празднике милосердия в воскресенье от вас потребуется не просто раздавать пожертвования. Вы должны стать символом новой эпохи. Никакого золота, никаких тяжёлых камней. Простое белое платье, скромный взгляд, короткое пальто. Вы должны показать, что богатство вашего батюшки — это не бремя, а инструмент для спасения страждущих. И… вы же можете вот так… как сейчас со мной… вести себя?

В этот момент в комнату вошёл Николай. В руках он держал пачку писем, но, увидев нашу гостью, застыл на полуслове. Коко, привыкший видеть в «молочной невесте» лишь карикатуру на купеческую дочку, медленно подошёл к столу.

— Письма, Лиза... — пробормотал он, не сводя глаз с Глафиры. — Ох, прошу прощения, я не знал, что у нас... светский раут в самом разгаре. И вас не узнал, Глафира.

Он бесцеремонно присел за столик, взял печенье и приготовился слушать, явно ожидая услышать какую-нибудь купеческую нелепицу. Но Глафира, взглянув на него, лишь спокойно кивнула и продолжила:

— Я понимаю вас, Лизавета Платоновна. Матушка считает, что чем громче кричать о своей добродетели, тем быстрее её заметят. Но я читала в «Вестнике», что истинное благородство — это тишина. Если я буду вести себя достойно, не станет ли это выглядеть... фальшиво, учитывая наше происхождение?

Николай едва не подавился печеньем. Он вслушивался в связную, грамотную речь гостьи, замечал, как изящно поворачивается головка, как свет падает на рыжеватые локоны. Его лицо выражало крайнюю степень дезориентации.

— Глафира, — я взяла её за руку, — искренность невозможно подделать. Просто забудьте на один день, что вы наследница миллионов. Представьте, что вы — просто девушка, которая хочет помочь.

Когда наша беседа подошла к концу, Николай аккуратно отставил чашку и сделал мне знак выйти. Мы спустились на первый этаж, где шум станков заглушал наши голоса.

— Лиза! — Коко схватил меня за локоть, его глаза горели. — Что ты сделала с этой деревенщиной? Это же не та же самая Глафира, которая в кофейне самоваром распоряжалась! Она... она умная! У неё голос, как колокольчик, и она рассуждает о благородстве тишины! Чем ты её опоила?

— Ничем, Коко, — я усмехнулась. — Просто убрала от неё мать. Аграфена Саввишна своим авторитетом сплющила девочку в лепёшку, вот та и выдавала то, что от неё ждали: наглость и вульгарность. А внутри там, оказывается, весьма тонкая натура.

Николай задумчиво посмотрел на лестницу, ведущую наверх.

— Тонкая натура... А миловидное личико она откуда достала? Из своего ридикюля? Лизавета, а ведь она совсем не дурочка.

Когда Глафира вышла к нам, готовая ехать домой, Николай, к моему величайшему изумлению, расшаркался перед ней так, будто перед ним была как минимум графиня Воронцова.

— Глубокоуважаемая Глафира Аполлоновна, — он склонил голову, — туман на улице сгустился, а ваши каретные фонари, боюсь, дадут осечку. Позвольте мне в качестве жеста доброй воли нашей редакции проводить вас до дома?

Глафира вспыхнула, веснушки на её личике стали ярче, но она с достоинством кивнула. Я смотрела им вслед, и в голове мелькнула мысль:

«Ну, вот, Коко всё-таки решился штурмовать молочные реки.». Что ж, если он сможет оградить эту девочку от влияния матери, это будет лучший союз сезона.

Оставшись в одиночестве, я принялась за почту. Среди кучи анонимок и счетов мне попался конверт из желтоватой, очень дорогой бумаги с гербом, который я видела только в старых учебниках по геральдике.

«Милая Лизавета Платоновна, — писала старая графиня Браницкая, легендарная дама, державшая в страхе и обожании половину Петербурга ещё при покойном императоре Александре. — У меня случилась... неприятность, которую не решить ни молитвой, ни дуэлью. Жду вас завтра в моём загородном поместье. Конфиденциальность — это то единственное, что я готова купить за любые деньги.».

***

На следующий день я уже катилась в наёмном экипаже по направлению к Петергофской дороге. Поместье Браницких встретило меня тишиной и запахом увядающих роз. Сама графиня, иссохшая, как мумия, но с глазами, сверкающими двумя черными бриллиантами, приняла меня в библиотеке.

— Мой внук, — без предисловий начала она дрожащим от ярости голосом, — этот идиот, этот баран с титулом графа проиграл вчера в карты наше родовое поместье. Всё. Вот это самое кресло, эти книги и деревни. Проиграл господину, которого якобы нельзя называть!

— Имена свидетелей? — быстро спросила я. Мой мозг из будущего уже начал генерировать финансовую схему спасения.

— Весь закрытый клуб «Звезда». Завтра об этом узнает город. Но никто не узнает остальных участников игры.

— Простите, что перебиваю, графиня, но… отчего же все узнают, коли игроки закрытого клуба не озвучиваются?

—Род Браницких будет опозорен, имущество уйдет с молотка, — продолжила женщина, словно не услышав мой вопрос. Но потом подумала чуть и продолжила: — Завтра мы должны выехать из поместья. Это трудно скрыть, милая. И даже мой близкий и горячо любимый друг, военный министр, не сможет мне помочь в данном деле. Лизавета, вы умеете плести кружева из слов. И я уверена, что все это делаете вы. Мало того, вас мне посоветовал господин, обращавшийся к вам и довольный сим сотрудничеством. Сделайте что-нибудь!

Я подошла к окну, глядя на великолепный парк. Проигрыш в карты аннулировать нельзя — кодекс чести дворянства неумолим. Но можно изменить статус самого объекта.