Софья, чья аналитическая натура всегда работала как швейцарские часы, задумчиво прошлась по комнате, постукивая карандашом по губам.

— Знаешь, Лиза... Если подать это как «воспитание вкуса и нравственности на примере достойного мужа», то это просто идеально. Мы можем тянуть эту историю хоть до самой Пасхи, описывая каждый рюш и каждый вздох. А потом — грандиозная свадьба, красивейший заголовок, колонка, увитая свадебными венками. Это не просто прилично, это станет новой модой. Мы создадим легенду.

Я облегченно выдохнула.

— Значит, решено. Завтра я иду подписывать договор о долгосрочной аренде за рубль в месяц с дядюшкой Соколова, а потом — по ресторанам, чтобы присмотреться. Пока молча, конечно, но нам надо найти такие, где гостей не очень много, а пафоса и денег – с избытком. Пока генерал зреет, мы подготовимся. Сейчас нам надо так рвать подмётки, что берёмся за любое дело. Заказчиков на горизонте нет, а январь уже «дышит» нам в затылок…

Несмотря на произошедшее у типографии, настроение было отличным. Мы еще посмотрим, кто кого выставит на мостовую в январе. Но сначала генералу нужно найти жену, а мне — заработать на этом целое состояние.

То, что Лизавета Вторая начала какую-то тайную «операцию», понимали все домашние. Хотя бы потому, что если я и была дома, то всё это время писала либо витала в облаках, делая вид, что слушаю россказни генерала или папенькино толкование того или иного музыкального произведения. Бог не дал мне слуха и памяти на композиторов, поэтому мне что Моцарт, что сенбернар с именем другого известного музыкального деятеля были равнозначны.

Имя этой операции было «Реалити-шоу: Генерал ищет любовь», а моим верным начальником штаба стала Софья. Идея захватила меня полностью. Если вчера я еще раздумывала, не слишком ли это смело для данного времени, то сегодня я уже расчерчивала таблицы на огромных листах ватмана. Мой опыт из двадцать первого века подсказывал: людям всегда будет интереснее подглядывать в чужую жизнь через “замочную скважину”, чем читать сухие сводки новостей. А если эту “скважину” позолотить и обставить рекламой лучших заведений города, мы озолотимся.

Нет, я не скажу, что не люблю деньги. Люблю! Но рвать себя на ленты из-за них не практиковала. Поэтому моё нынешнее рвение было подпитано исключительно страхом за нашу семью, которой грозило чистое, хоть и серое небо над головой уже в январе. Я должна была спасти себя и своих близких. А ещё… это отвлекало от мыслей о Евгении.

Пару дней мы с Софьей провели в режиме «невидимых гончих». В ожидании официального согласия Почечуева мы методично наносили на карту города точки интереса: рестораны, кофейни, трактиры высшего разряда.

— Пиши, Софья, — диктовала я, расхаживая по комнате с чашкой остывшего чая: — Ресторан «Дюссо». Владелец — француз, обожает лесть и чины. Кухня безупречна, но цены кусаются. Если приведём туда генерала с пассией, Дюссо должен предоставить нам лучший столик у окна бесплатно за упоминание его соусов и безупречного меню в трёх выпусках газеты.

Софья скрипела пером, ее глаза лихорадочно блестели.

— Лиза, а «Палкин»? Там же всегда полно офицеров. Если Почечуев появится там, это вызовет фурор среди молодежи!

— Заносим в картотеку, — кивнула я. — Владелец «Палкина» — тёртый калач. К нему нужен особый подход. Вызнай, кому он должен или с кем в ссоре. Нам нужны рычаги.

Наша картотека росла пугающими темпами. Мы фиксировали всё: от качества крахмала в салфетках до любовных связей метрдотелей. Если бы какой-нибудь тайный отдел жандармерии увидел наши записи, нас бы либо немедленно наняли на службу, либо сослали в Сибирь за избыточную осведомлённость. Но в этом и был ключ: я знала, что реклама работает только тогда, когда ты бьёшь в самое уязвимое или самое тщеславное место владельца бизнеса.

Затем настал черёд модисток. Чтобы проект «выстрелил», наши будущие кандидатки в жены генерала, которых, к слову, я уже мысленно отбирала из числа обедневших знатных невест, должны были выглядеть как видения из грёз.

— Нам нужны платья, которые заставят город в изумлении выдохнуть и ахнуть, — сказала я Софье, натягивая свои лучшие перчатки. — Идём «в свет».

Следующие несколько вечеров превратились для меня в изнурительный марафон светской вежливости. Я посещала приёмы, музыкальные вечера и даже один скучнейший литературный салон, где стихи читали так медленно, что можно было успеть состариться между строфами.

Но я пришла не за культурой. Я пришла за информацией. Я фланировала между дам, изображая неподдельный интерес к их изысканным нарядам.

— Боже, графиня, этот оттенок «пепел розы»... он делает ваш стан просто неземным! — щебетала я, подходя к очередной матроне. — Простите мою дерзость, но неужели это работа мадам Сиве? Или вы нашли в Петербурге нового гения иглы?

Дамы, польщённые вниманием «героини Сенного рынка», а слава о моем «спасении» всё ещё работала на меня, как швейцарские часы, охотно делились адресами.

— Ах, Лизавета Платоновна, вы так любезны! Это мадам Бутене, она принимает только по рекомендации...

Я улыбалась, кивала, а в голове щёлкал невидимый счетчик. Качество швов, посадка лифа, смелость кроя — я оценивала всё. Мне нужно было понять, кто из модисток готов пойти на авантюру: сшить наряды для нашего шоу в обмен на звание «Официального поставщика Генеральской Свадьбы». В этом мире репутация была валютой, и я манипулировала ею с грацией профессионального финансиста.

Общество принимало меня благосклонно. После истории с Соколовым, после обеления чести Шелестова и моего красочного «фиаско» под копытами коня, я стала своего рода экзотическим цветком в скучном саду петербургского бомонда. Я видела, как на меня смотрят — с опаской, любопытством, а иногда и с восхищением.

И изо всех сил старалась соответствовать этому образу. Никто в этом душном шёлковом мире не знал лучше меня, какой ценой восстанавливается репутация. Каждый мой жест, каждый наклон головы был выверен до миллиметра. Под маской светской львицы скрывался холодный расчет издателя, которому нужно спасать типографию.

— Ты выглядишь усталой, — заметила Софья, когда мы поздно вечером вернулись домой после очередного бала.

— Усталость — это роскошь, которую я не могу себе позволить, пока Столпянский планирует влезть в мою постель, — ответила я, скидывая туфли. — Мы закончили картотеку. Завтра решающий разговор с Почечуевым. Мы превратим его поиски жены в величайшее шоу империи. Либо мы станем королевами Петербурга, либо нас выпорют на площади за нарушение всех приличий. Хотя, знаешь... второй вариант тоже поднимет тираж.

Я засмеялась, глядя на своё отражение в зеркале. Лизавета Платоновна Вторая из девятнадцатого века подмигнула мне в ответ. Мы были готовы к большой игре.

Я приехала в типографию неприлично рано, даже для себя. Мне не терпелось узнать, как устроились мои подопечные на новом месте: в той самой «дядюшкиной гостинице», которую выхлопотал Соколов.

У входа меня встретил Мишенька. Вид он имел настолько парадный, что я едва его узнала: чистая рубаха, подпоясанная новым ремнем, сверху тулупчик. И лицо, отмытое до блеска, словно отполированное.

— Лизавета Платоновна! Барышня! — он засиял, подскакивая ко мне. — Вы гляньте, гляньте, что деется! Мы ж теперь не на рогожах, мы ж теперь как во дворце!

Мы присели на скамью в приемной, и Миша, захлёбываясь от восторга, принялся выкладывать подробности их быта. Оказалось, что поручик Соколов взялся за дело с истинно армейским размахом.

— Кровати-то, барышня, настоящие! Железные, с пружинами! — Миша активно жестикулировал, едва не задевая горшок с геранью. — Поручик их сам с друзьями на телеге припёр, лично проверял, чтоб не скрипели. И одеяла выдали шерстистые, тёплые: под ними, как в печке. А еды сколько! Солонины бочонок, крупы. Да хлеба белого столько, что мы вчерась даже крошки птицам бросали — зажрались, простите за слово!