Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Соколов при всей своей нелепости оказался человеком слова.

— А одежда, Лизавета Платоновна... — Миша заговорщицки понизил голос и закатил глаза от восторга. — Сапоги крепкие, не чета моим старым лаптям. И посуда у каждого своя, оловянная! Знаете, даже ванна в доме имеется. Правда... — он замялся, почесав затылок. — Туалетом мы пока по старинке пользуемся, на улице. Сами понимаете, барышня, настоящие мужчины в доме нужду справлять не станут. Чай, не в супницу ходить, как те господа в заграницах!

Я подавила смешок, умиляясь этой суровой мальчишеской логике. Для них цивилизация была чем-то подозрительным, но сам факт наличия крыши и армии «железных коней»-кроватей делал их жизнь не только легче, но и, чёрт возьми, достойнее. Безопасность — вот что было главным моим гонораром за все эти авантюры.

Время близилось к десяти. Я уже собиралась подняться к себе в кабинет, как дверь распахнулась. Но на этот раз это был не Соколов со своими корзинами, полными эклеров. В холл вошёл офицер. Это был мой «первенец» из птичьего отряда Алексей Синицын. Тот самый, чьи полковые деньги я помогла вернуть из лап мошенника, разыграв партию, достойную шахматного короля.

Он выглядел великолепно: мундир сидел как влитой, сапоги сияли ярче утреннего солнца, а ус был подкручен с такой тщательностью, что им можно было резать шёлк.

— Алексей Петрович? — я приподняла бровь, невольно улыбаясь. — Неужели у вас опять украли казну? Или, упаси бог, проиграли полковую лошадь в карты?

Синицын замер, картинно выставив ногу вперёд и прижав руку к рукояти сабли. Он явно красовался, наслаждаясь моим вниманием.

— Ну что вы, Лизавета Платоновна! После того урока я деньги перед сном укладываю под подушкой, обняв их, как родную мать. Я пришёл по совершенно иному, более тонкому делу...

Он замолчал, многозначительно глядя на меня. В его взгляде было столько самолюбования и какой-то странной надежды, что я грешным делом подумала: «Господи, неужели свататься пришёл? Только этого мне сейчас не хватало для полного комплекта к Шелестову и Столпянскому!».

Мишенька, сидевший рядом и внимательно наблюдавший за парадным павлином в погонах, видимо, пришёл к тем же выводам. Парень шмыгнул носом и выдал с той обезоруживающей честностью, на которую способны только дворовые дети:

— Если жениться думаете, господин офицер, то зря сапоги чистили. Для нашей барышни вы, прямо скажем, рылом не вышли. У неё женихи — генералы да графы, а вы всё ус крутите!

Синицын поперхнулся воздухом. Его лицо моментально приобрело оттенок спелого помидора.

— Да что ты себе позволяешь, дерзкий щенок?! — начал было он, схватившись за ремень, но закончить фразу не успел.

В этот момент внизу, в цеху наступила мертвая, противоестественная тишина. Станки, которые обычно гудели, как рой рассерженных пчел, замолкли в одно мгновение. А через секунду тишину разорвали голоса. Люди орали, непонятно по какой причине.

Мы с Синицыным замерли, глядя друг на друга. В этом крике не было театральности — это была чистая, неприкрытая беда.

— Софья! — выдохнула я, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, — Алексей, не пускайте мальчишку! — и бросилась вниз. Среди общего шума, как разбившийся хрусталь, прозвучал тонкий вскрик.

Снизу доносились звуки ломающегося дерева вперемешку с площадной бранью, от которой у меня кровь застыла в жилах.

В голове набатом била одна мысль: «Только не пожар! Только бы люди были целы!». Но, вылетев на пролет второго этажа, я поняла, что беда пришла не в виде огня, а в облике человеческой злобы. Дыма не было. Зато внизу, в главном зале, где ещё десять минут назад мирно пахло свежей краской и разогретым металлом, царил настоящий ад.

Пятеро дюжих молодчиков в засаленных поддёвках, с короткими дубинками в руках бесцеремонно расхаживали между станков. Один из них, с рябым лицом и тяжелым взглядом мясника, как раз заносил ногу над стопкой свежеотпечатанных листов.

Наш верный Фомич, бледный до синевы, преграждал им путь, раскинув руки, как живой щит. Наши рабочие, стальные ребята, привыкшие к тяжёлому труду, столпились у стен, сжимая в руках разводные ключи и железные пруты, но в их глазах читалось не только негодование, но и парализующий страх перед «официальным» характером этого погрома.

— Что здесь происходит?! — мой голос сорвался на крик, перекрывая общий гул. — Немедленно прекратите!

Рябой мужик медленно повернул голову в мою сторону и сплюнул прямо на чистый пол.

— О, барышня пожаловали. А мы тут это... порядок наводим по наказу. Велено станцию остановить, а честной компании выметаться на мороз прямо сегодня.

— Лизавета Платоновна! — Фомич обернулся ко мне, и я увидела в его глазах такую невыносимую тоску, что мне захотелось завыть. — Они ворвались, ремни со шкивов срезали, станки встали! У нас выпуск на завтра в печати. Значит, газета не выйдет! Надо за батюшкой вашим посылать, Христом Богом молю!

Я почувствовала, как во мне закипает холодное, расчётливое бешенство — то самое, которое помогало мне выживать в офисных джунглях будущего и которая сейчас была моей единственной броней. Я мельком увидела Алексея Синицына, который замер на лестнице за моей спиной, его рука лежала на эфесе сабли.

— Алексей! — крикнула я, не оборачиваясь. — Помоги Мишке, пусть спускается по трубе из окна и летит к квартальному! Зовите жандармов!

Я знала, что жандармы вряд ли помогут, если за погромом стоит хозяин здания, но блеф был необходим.

— Кто вам позволил трогать частную собственность? — я начала медленно спускаться по ступеням, стараясь, чтобы каждый мой шаг чеканил уверенность. — Эти станки принадлежат моей семье! Вы портите оборудование и за каждый винт будете отвечать на каторге!

— Хозяин этого дома позволил, — нахально ответил рябой, делая шаг ко мне. — Имеем право гнать захватчиков с чужой земли.

Я спрыгнула с последней ступеньки и буквально вклинилась между громилой и стопкой бумаги.

— Ошибка! Это чудовищная юридическая ошибка! — я говорила громко, замечая, что ворота типографии распахнуты настежь и на улице уже собирается толпа любопытных. — Если вы тронете хоть один лист, вы станете соучастниками грабежа. Когда дело дойдёт до суда, ваш наниматель умоет руки, а вы пойдёте по этапу!

Фомич смотрел на меня несчастными глазами. Он молчал, но его взгляд говорил яснее слов: «Лизавета Платоновна, деточка, вы же знаете, кто это заказал. И знаете, что по законам этого времени он в своем праве.».

— Они действуют по моему указанию, дорогуша. И закон здесь — на моей стороне. Этот голос я узнала бы из тысячи. Голос Аркадия Столпянского прозвучал от входа: вязкий, как болотная жижа, и холодный, как лед под мостом. Толпа рабочих расступилась.

Мой самозваный жених стоял в проёме двери, залитый утренним светом, и выглядел воплощением праведного гнева, смешанного с триумфом. Тёмный сюртук под дохой из чернобурки, идеально вычищенный цилиндр в руках и это мерзкое выражение превосходства на лице. Его глаза горели фанатичным огнём — он наслаждался моментом. Он видел страх в глазах наборщиков, видел наше бессилие.

— Аркадий Николаевич, — я выпрямилась, расправляя плечи. Внутри меня всё дрожало, но внешне я была скалой.

«Ты боец, Лиза, — шептала я себе. — Ты в Москве-Сити таких акул в нокаут отправляла! Неужели этого провинциального интригана не переиграешь? Используй его слабость: его тщеславие.».

Я заметила, что зеваки у ворот уже не просто стоят, а прислушиваются. Кто-то из уличных мальчишек даже залез на забор. Это был мой единственный шанс. Я не должна была кричать на него, как истеричка. Я должна была сделать его хамом в глазах общественности.

— Аркадий Николаевич! — я заговорила очень громко, четко артикулируя каждое слово, будто выступала со сцены Большого театра. — Если вы человек чести, коим всегда себя именовали, то вы позволите нам покинуть ваше здание достойно! Позволите собрать наши машины, забрать наши вещи и съехать, как полагается дворянам! Если же вы решили превратить этот спор в базарную драку... Что ж! Давайте! Пусть весь Петербург увидит, как господин Столпянский силён воевать с барышней! Как он крушит станки, за которыми работают честные люди!