— Мо-ло-дец! Герой! Спас барыню! — вопили торговки. Почечуев, наконец, обретя дар речи, подскочил к нам, размахивая руками:

— Поручик! Ей-богу, это было... это было великолепно! Такая быстрота! Такая решимость! Вы — гордость полка! — задыхаясь, трубил генерал, привлекая все больше и больше внимания.

Женщины охали, прижимая руки к груди, а проходившие мимо и застывшие в потрясении жандармы орали:

— Качай его, качай!

Я сидела в сугробе, прижимая руку к груди и делая вид, что нахожусь в глубочайшем шоке, что было почти правдой — снег забился мне прямо за шиворот.

Соколов, отказавшийся от подбрасываний его щуплого и всё ещё трясущегося от страха туловища, тяжело дыша, помогал мне подняться. Его руки мелко и часто тряслись, а лицо сияло. Он больше не был «трусом». Он был кумиром Сенной площади.

— Благодарю вас, господин офицер, — прошептала я, кокетливо поправляя сбившуюся шляпку. — Вы подарили мне жизнь, — слёзы от попавшего в глаза снега делали мой образ донельзя ранимым и, как сказал Мишаня: «кисейным».

В тот момент я подумала, что это уже второй офицер с птичьей фамилией, которого я спасла. И решила называть спасение офицеров с любой фамилией «спасением птиц».

Толпа ликовала, Почечуев уже вовсю рассказывал случайным прохожим, как он «чуть было сам не бросился, но юный герой опередил». А я краем глаза увидела Николая. Тот стоял за спинами жандармов и прижимал платок к лицу, содрогаясь от беззвучного смеха.

Все получилось. Репутация Соколова зацементирована, комната для мальчиков в кармане, а в завтрашнем номере «Светского Петербурга» будет такая передовица, что паренёк еще пару лет будет купаться в лучах славы. А мои бездомные пацаны — в тёплой ванне доходного дома.

Эту сцену следовало запечатлеть в веках, но я была слишком занята тем, что пыталась вернуть лёгким способность дышать, а коленям не дрожать, как у бабки в лихорадке. Крики торговок «Спасли! Матушки, спасли красавицу!» эхом отражались от облупленных стен доходных домов.

Я стояла, опираясь на сильную руку запыхавшегося Соколова, и методично отряхивала подол своего многострадального платья. Сердце колотилось в рёбра, как пойманная птица.

«Огниво, ты заслужил лучший овес в этой империи.», — пронеслось в голове, пока я натягивала на лицо маску благородного потрясения.

— Вы... вы как, Лизавета Платоновна? — хрипел поручик, чей мундир теперь был украшен живописными пятнами из снега и грязи мостовой.

— Я в порядке, герой, — шепнула я ему, едва заметно подмигнув. — Стой ровно, на тебя смотрит вся площадь. Улыбайся, но с достоинством и скромностью!

В этот момент, когда толпа начала смыкаться вокруг нас, желая коснуться подола «чудом спасённой» или обслюнявить руку «храброго офицера», сквозь плотное кольцо зевак протиснулся юноша. Он выглядел совершенно инородным телом в этой рыночной кутерьме. Лет восемнадцати, не больше. В дорогом суконном пальто, которое явно шил хороший портной, но наспех наброшенном на плечи.

Его каштановые вихры выбились из-под цилиндра, а галстук был завязан так криво, словно его пытались завязать впервые. Но больше всего меня поразили его глаза — расширенные, испуганные, с какой-то лихорадочной глубиной. Он дышал так тяжело, будто пробежал марафон по пересеченной местности. Он резко схватил меня за локоть. Соколов было дёрнулся, чтобы оттолкнуть наглеца, но я остановила его жестом.

Юноша ничего не сказал. Он лишь сунул мне в ладонь узкий плотный конверт из дорогой бумаги, запечатанный темным воском без оттиска.

— Прочтите... молю, только когда будете одна, — выдохнул он. Его голос сорвался, превратившись в едва слышный шелест. — Жизнь... не только моя...

Я коснулась пальцами холодного конверта, чувствуя, как от него исходит почти физическое ощущение тревоги. Прежде чем я успела спросить хотя бы имя, парень отшатнулся, словно испугавшись собственной смелости. Он нырнул в толпу, которая тут же сомкнулась за его спиной, поглотив съехавший набекрень цилиндр и сутулые плечи.

— Кто это был? — Николай, наконец пробившийся ко мне сквозь восторженных баб, подозрительно прищурился.

— Очередной поклонник моего таланта попадать в неприятности, — сухо ответила я, быстро пряча письмо в глубокий карман пальто. — Помоги мне сесть в карету, Коко. Мне нужно домой, пока этот праздник народного ликования не превратился в свалку.

Я почти запрыгнула в экипаж, чувствуя спиной жгучий интерес толпы и тяжесть таинственного послания в кармане. Карета дёрнулась и покатила прочь, а я смотрела в окно на удаляющийся рынок и радовалась, что жизнь преподносит мне только хорошие знакомства.

О письме я забыла моментально!

После спектакля на Сенном, где я едва не рассталась с жизнью ради репутации поручика и, признаться, ради бесплатного постоя для моих сорванцов, мне пришлось спешно приводить себя в божеский вид. Фомич, глядя на моё перепачканное пальто, только крякнул, подавая кувшин с теплой водой.

— Лизавета Платоновна, вы бы поберегли себя, — пробурчал он. — На рынке говорят, конь-то был сущий демон, искры из глаз!

Я лишь усмехнулась, оттирая пятно со щеки. С Огниво мы договорились заранее, но публику не переубедишь: в их глазах я была хрупкой жертвой, а Соколов — античным героем. Спустя полчаса, сменив платье на строгое темно-синее, которое так шло к моим глазам, я вошла в кофейню «Норд».

Евгений уже ждал. Он сидел у окна, залитого бледным солнцем, и в кои-то веки на его лице не было той мучительной маски долга и тревоги. Боже, как он был хорош! Одетый с иголочки, в безупречном сюртуке, он поднялся мне навстречу. Впервые я увидела широкую улыбку — настоящую, открытую, от которой в уголках глаз собирались лучистые морщинки.

— Лизавета Платоновна, — он коснулся моей руки, и по коже пробежал электрический разряд, который я постаралась скрыть за светским кивком. — Я боялся, что вы не придёте после утреннего... происшествия. Город уже гудит!

Софья, следовавшая за мной тенью, тактично пристроилась скраю нашего столика. Она тут же вынула блокнот и карандаш, делая вид, что погружена в дела государственные важности, хотя я готова была поклясться: она ловит каждое слово. Евгений развернулся к официанту с такой энергией, будто хотел скупить всё заведение.

— Кофе, горячий шоколад для дам, круассаны с ягодной начинкой и побольше взбитых сливок! — распорядился он.

— Лиза, попробуйте вот эти корзинки, они здесь лучшие в Петербурге. После такого утра вам нужно восстановить силы.

Я смотрела на мужчину, подперев щёку рукой, и ловила себя на мысли, что мне просто нравится на него смотреть. Голос, глуховатый и бархатный, убаюкивал. Он снова и снова благодарил меня, расспрашивал о делах, предлагал помощь в любом вопросе. Я улыбалась, кивала, но молчала о том, что через пару недель мне, возможно, придётся печатать газету на коленке посреди площади, если Аркадий осуществит свои угрозы.

Мне не хотелось портить этот момент цифрами и векселями. Хотелось просто чувствовать, как он всматривается в моё лицо, словно ища там ответы на вопросы, которые пока не решался задать. Идиллия закончилась в тот момент, когда звякнул колокольчик на двери.

В кофейню ворвался Аркадий. Нет, он не вошел — он внёс себя, как снаряд, заряжённый ядом. Увидев Шелестова, мой «жених» буквально заскрипел зубами. У него так запунцовело лицо, что я всерьёз испугалась за сосуды ревнивца.

— Лизавета Платоновна! — Аркадий подошёл к столу, игнорируя Евгения с такой старательностью, что это выглядело комично. Столпянский был слишком труслив, чтобы устраивать сцену при свидетелях: репутация «благородного кредитора» была дороже правды. — У меня есть к вам дело в типографии. Жду вас там. Немедленно.

Он отвесил короткий рваный поклон и вылетел вон, оставив после себя запах дорогого табака и, кажется, дыма, какой остается после выстрела из пушки. Атмосфера за столиком мгновенно остыла. Евгений заметно расстроился, его плечи напряглись.