Я посмотрела на пачку свежих газет, на Софью, которая строчила статью в углу, и на Николая, как раз заглянувшего в дверь, подозрительно весело насвистывая под нос.

— Будет, Мишаня. И жилье, и подвиг.

Вечером, когда я сидела в глубоком кресле, вытянув гудящие ноги к камину, Марфутка внесла на подносе конверт из плотной бумаги. Судя по сломанному сургучу и лёгкой небрежности в линиях, письмо доставляли спешно.

— От кого это, Лиза? — Софья подняла голову от корректуры завтрашнего номера, потирая затекшую шею.

Я вскрыла конверт. Знакомый, летящий, но на этот раз удивительно твёрдый почерк Евгения Александровича Шелестова.

— Слушай, — я начала читать вслух, чувствуя, как внутри разливается тихая радость.

— «Дорогая Лизавета Платоновна! Пишу вам из усадьбы тетушки. Марья Степановна приняла нас с детьми так, будто мы вернулись с войны. Катенька и Володя, наконец, спят спокойно, не вздрагивая от каждого стука. Моя репутация... Благодаря вашему вмешательству и документам, изъятым у "кузена", управление жандармерии официально признало меня пострадавшей стороной. Впереди тяжёлый бракоразводный процесс, и долги матери моих детей всё ещё висят на мне, но это — вода... Всё это смываемо и поправимо, пока дети со мной.».

Я сделала паузу, увидев, как внизу страницы строчки стали чуть более неровными, словно рука пишущего дрогнула.

— «И ещё... — продолжила я тише. — Я был бы бесконечно счастлив увидеть вас снова. Если... если ваш жених, господин Столпянский, не найдёт в этом ничего предосудительного для вашей чести, я бы просил о встрече в городе.».

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров. Софья отложила перо и смотрела на меня с нескрываемым опасением.

— И правда, Лиза... что скажет Аркадий на это? — её голос прозвучал почти шёпотом. — Он и так после произошедшего в бешенстве. А тут Шелестов. Я хмыкнула, чувствуя, как внутри просыпается та самая дерзкая девчонка из двадцать первого века, которая не привыкла спрашивать разрешения на прогулки.

— Ничего себе «не будет против»! Да Аркадия «кондрашка» хватит в ту же секунду, как он узнает, что я пью кофе с человеком, которого он мечтал видеть в долговой яме. Представь картину: его племянница Аглая официально признана непутёвой женой, её любовник-мошенник под арестом, а я — та, что вывела их на чистую воду — гуляю под ручку с «жертвой».

— Да, нехорошее стечение обстоятельств для Аркадия Викторовича, — вздохнула Софья, кусая губы. — Он ведь считает, что мы у него в кулаке.

— А по мне, так идеальное! — я решительно отбросила письмо на стол. — Нам не просто надо идти, нам нужно сделать это максимально публично. Соня, завтра утром отправь в усадьбу Марьи Степановны записку. Назначим встречу в четверг, сразу после обеда. И не где-нибудь в укромном парке, а в кофейне «Норд», прямо напротив нашей типографии.

Софья охнула, всплеснув руками:

— Лиза, помилуй! Там же окна типографии выходят на вход! Там все на виду! Любой разносчик газет доложит Аркадию через пять минут!

— Именно! — я победно улыбнулась. — Пусть этот жук лопнет от собственного яда. Положенную и нагло затребованную им часть долга батюшка вернул. Бумаги у нас на руках. До января у нас официальное перемирие, и он не имеет права запрещать мне дышать одним воздухом с приличными людьми. Пора показать нашему кредитору, что на каждую его угрозу у нас найдётся своя контратака.

Я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу. План созревал ясный и дерзкий. Если уж играть ва-банк, так под взглядами всего Петербурга.

Эта история обещала стать либо триумфом пиара девятнадцатого века, либо самым нелепым способом самоубийства в истории журналистики.

Когда я изложила план поручику Соколову, тот побледнел настолько, что слился цветом с накрахмаленным воротничком.

— Лизавета Платоновна... вы хотите, чтобы я спас вас из-под копыт взбесившейся лошади? На глазу у всего Сенного рынка? В десять утра?! — его голос сорвался на фальцет.

— Именно в десять, Соколов. Это час пик для сплетен и покупок. К этому времени там будет идеальная концентрация праздной публики и торговок с лужёными глотками, которые разнесут весть о вашем героизме быстрее, чем телеграф, — я невозмутимо поправила кружевную манжету. — Конь по кличке Огниво уже ангажирован. Мои «пострелята», как я называю своих будущих разносчиков, проинструктированы. Главное — вы не должны стоять с лицом приговоренного к казни. Вы — герой. Вы — молния. Вы — олицетворение гвардейской отваги, ясно?

Николая, слушающего мой энергичный монолог, душил демонический хохот. Он сползал по дивану, вытирая слезы рукавом.

— Лиза, умоляю, позволь мне продавать билеты на это представление! «Смертельный номер: Редакторша против рысака! В главной роли — несчастный поручик и лошадь-филантроп!»!

— Замолчи, Николя! — прикрикнула я, едва сдерживая улыбку. — Твоя задача не билеты продавать, а доставить на рынок генерала Почечуева. Пригласи его на «мужской разговор» или на прогулку, скажи, что там продают лучшие анисовые калачи в империи. Мне нужен свидетель с эполетами. Его слово в клубах — это печать на граните. Он, конечно, потом приврёт, что лично выхватил меня из пасти смерти, но пускай. Главное, я сама опишу эту сцену в газете так, что у читателей сердце зайдётся.

Поручик нервно уточнил:

— А генерал... он будет знать, что это... ну... спектакль?

— Боже упаси! — я всплеснула руками. — Он должен верить в происходящее свято. Только тогда его пафос будет натуральным. Когда Соколов, пошатываясь от избытка ответственности, отбыл, Николай вдруг посерьезнел:

— Слушай, Лиза... А если он струсит? Если встанет соляным столбом перед несущейся пролёткой и лежащей на дороге женщиной? Ему тогда уже ни в одном полку не отмыться. Ты понимаешь риск?

Я вздохнула, глядя в окно на сгущающиеся сумерки: — Ну... он утверждал, что отважен и смел, как лев… а нам…тогда нам снова придётся искать жилье для твоих десяти мальчишек, Коко. Потому что дядюшка-отельер нам комнату за такой провал точно не подгонит.

— Что значит «твоих»? — испуганно спросил братец.

— А то и значит, что теперь это твоя армия, и ты будешь учить их искать, слушать и нести информацию в наше логово! Ну не мне же заниматься мальчиками? Вам это сподручнее!

Утро четверга встретило нас бодрящим морозцем. Сенной рынок гудел, как разворошённый улей. Запах сена, мороженой рыбы и дёгтя смешивался в ядрёный коктейль. Я стояла у края мостовой, кутаясь в шаль, и во все глаза высматривала Огниво. И вот началось.

Издалека послышался топот и крики: «Берегись! Осади! Взбесилась!»! Огниво, великолепный рыжий мерин с добрыми глазами философа, нёсся по улице, делая вид, что он — стихийное бедствие. За ним подпрыгивала пустая телега, в которой, пригнувшись, сидел Мишка, виртуозно управляя вожжами так, чтобы казалось, будто лошадь его не слушается. Я глубоко вздохнула: надеюсь, это мой не последний вдох в этом теле. Выбрав момент, когда толпа ахнула, «случайно» споткнулась и упала прямо на траекторию движения.

— Ах! Помогите! — закричала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мелодраматично, но не фальшиво. Толпа замерла. Огромная рыжая морда Огниво приближалась. Я видела, как он косит на меня глазом, словно говоря: «Не бойся, барыня, я в курсе манёвра!».

В пяти метрах от меня стоял Почечуев с разинутым ртом, оцепенев от неожиданности. И тут, словно сошедший с агитационного плаката, в кадр влетел Соколов.

Он прыгнул вперед с такой прытью, будто за ним гнался сам чёрт. Схватив меня в охапку, он буквально откинул нас обоих в сторону, в мягкий сугроб у лотка с мочёными яблоками. Огниво, как и обещал Мишка, в последнюю секунду элегантно вильнул, пронося телегу в дюйме от наших ног, и умчался дальше, к набережной, где его уже ждала порция овса и хозяин с лишней десяткой в кармане.

На рынке воцарилась тишина, а затем грянул такой рев, что у меня заложило уши.