— Чего не заметила? — я старалась придать голосу будничность, хотя сердце всё ещё выстукивало странный ритм.

— Ты никогда такой не была, — подруга покачала головой. — Ты всегда такая собранная, едкая, видишь всех насквозь. А сейчас... ты была как будто очарована. Ты даже не заметила, что он трижды задал тебе вопрос, пока ты смотрела на него. Очарованная, невнимательная... Лиза, ты уверена, что это только деловой интерес?

— Ерунда, Софья, — я высвободила руку и начала подниматься по лестнице. — У меня просто мигрень от этих...

— Глаз? — добавила за меня Софья, хотя я выбирала между «туманами и дождями».

— И вообще, нам нужно успеть к ужину, пока папенька не съел все пирожки в одиночестве, — ответила я, делая вид, что не слышала ее реплики.

Но внутри я знала: Софья права. Впервые мой холодный рассудок дал трещину, и в эту трещину заглянуло что-то пугающее и притягательное одновременно.

Ужин проходил под знаком «генеральского присутствия». Почечуев-Задунайский, сияя, как начищенный грош, уже восседал за столом, демонстрируя отцу новую систему раскладывания пасьянса «Победа над скукой».

— А вот и наши грации! — протрубил он, едва мы вошли. — Платон, я тут подумал: в субботнем номере нужно обязательно добавить гравюру! Я в профиль, на фоне знамен. Пусть народ видит мощь и стать! А подпись сделаем такую: «Грифон в полёте не знает преград». Лизавета, как вам идея? Я даже нашёл художника: недорого возьмет, всего-то за обед и пару чарок лафита!

Я опустилась на стул, чувствуя, как напряжение дня сменяется лёгкой истерикой.

— Аристарх Саввич, — я улыбнулась, — если мы добавим ваш профиль, тираж раскупят не только вдовы, но и художники Императорской академии — для изучения идеальных пропорций античного героя. Но давайте побережём этот козырь для особого случая. Например, когда объявим о вашем... э-э... тайном меценатстве.

Генерал заунывно заурчал, поскольку всё, что касается вложений не в него, а уж тем более за его счет, вызывало в нём тоску и почти ощутимую всеми окружающими боль.

— Это… значитса… мне нужно совершить некое пожертвование? — уточнил «грифон», задёргав носом. Я знала, что нос у него начинает дергаться исключительно перед моментом ретировки.

— Именно, дорогой наш «главный герой». Это добавит вам шарма, добавит вашему образу милосердия. А милосердие, знаете ли… очаровывает дам, — закончила я, чуть не ляпнув вместо «очаровывает» привычное моему времени «возбуждает». То-то был бы конфуз!

Я поймала взгляд отца. Он смотрел на меня тепло, но в глубине его глаз всё ещё таилась тревога о тех шестидесяти процентах долга. Я кивнула ему, без слов обещая, что всё будет хорошо.

В кармане моего платья жгло письмо, переданное Марфуткой. Я знала, что там — очередное требование Аркадия о встрече или, что ещё хуже, отчёт его шпионов. Но сейчас, глядя на довольного генерала и серьёзного отца, я думала только о том, как заставить «инвалида» Валериана станцевать мазурку на глазах у всего Петербурга. И о том, какие невероятно грустные глаза у Шелестова.

Я едва не запустила чернильницей в стену, когда вспомнила о письме жениха в кармане, уже явившись утром в типографию. Работа кипела, и наш наборщик Фомич относился ко мне уже без пафоса. Мало того, он встречал меня как королеву, как спасительницу, что на деле было истиной.

Письмо от Аркадия Столпянского благоухало изысканным парфюмом и неприкрытым собственничеством.

«Драгоценная Лизавета Платоновна, — писал мой «официальный надзиратель», — не кажется ли вам, что наши редкие встречи в театре лишь распаляют моё нетерпение? Вы так настойчиво просили времени, чтобы мы могли "лучше узнать друг друга", но я вижу вас в типографии чаще, чем в собственной компании. Полагаю, нам стоит увеличить частоту визитов, дабы сократить дистанцию между нашими сердцами...».

— Дистанцию он хочет сократить, — прошипела я, сминая надушенный листок. — Скорее я сокращу тираж его мануфактурной рекламы.

Сама виновата, Лиза, заигралась в «невесту». Теперь пожинай плоды своего пиар-плана. В этот момент дверь моего кабинета распахнулась, и на пороге возник Николай, мой драгоценный Коко, сияющий, как начищенный медный таз. В руках он держал конверт из плотной, почти лубяной бумаги, запечатанный огромной блямбой сургуча, на которой красовался оттиск чего-то, напоминающего то ли каравай, то ли герб с коровами.

— Лиза! Свершилось! — Коко картинно прижал письмо к груди. — Настоящий заказчик! Самородок! Золотая жила в кокошнике!

Я выхватила письмо. Наконец-то! Клиенты начали понимать, что со мной не нужно искать случайных встреч в парке, а можно просто написать.

— Это от Аграфены Саввишны Ложкиной, купчихи, — Николай забрал из моих рук письмо и без приглашения плюхнулся в кресло, тут же распечатав послание, и принялся зачитывать вслух, периодически присвистывая.

— Ты только слушай этот слог: «Милостивая государыня, ведаю, что вы из любой коряги можете вырезать Аполлона Бельведерского...» Лиза, эта баба побогаче некоторых графов! Ты знаешь, кто такие Ложкины? Они же в прошлом месяце с самим Императорским двором контракт подписали. Целый год будут поставлять к монаршему столу масло, сливки и молоко высшего сортового отбора. У них коровы, небось, на шелках спят и Моцарта слушают! — Николай перевернул страницу, и его лицо вдруг приобрело выражение крайней степени скепсиса. — Но суть вопроса... О-о-о, тут мы вступаем на зыбкую почву чудес. Аграфена Саввишна желает пристроить дочку. В идеале — за дворянина. Цитирую: «Красивого молодого, чтобы ни разу не разведённый, бездетный и в карты не слишком азартный.».

Коко скривился, словно у него внезапно разболелся зуб.

— Я видел эту... «невесту». Глафиру. Лиза, это не девушка, это катастрофа в рюшах. Курносая до такой степени, что во время дождя ей, кажется, нужно зонтик над ноздрями держать. Веснушек столько, будто в неё выстрелили из мушкета, заряженного гречкой. А походка... Николай вскочил и принялся карикатурно маршировать по кабинету, выпячивая живот и широко расставляя ноги. — Она не идет, она сваи заколачивает! И при этом пытается кокетничать, обмахиваясь веером так, будто отгоняет стаю назойливых мух от куска лососины.

— Коко, прекрати! — я не выдержала и расхохоталась. — Это жестоко. Мы откажем. Я не волшебник, я не могу вырастить дворянское достоинство там, где природа пожалела даже симметрии.

— Отказать?! — Николай замер, округлив глаза. — Лиза, ты с ума сошла? Там золота — что у твоего Плутоса! — он вдруг глянул на меня с сожалением. — Прости, ты же не знаешь, кто такой Плутос…

— В греческой мифологии бог изобилия и плодородных сил земли. Сын Диметры и…

— И почему я не удивился? После того удара о крыльцо нашей Лизаветы больше с нами нет. Думаю, на ее месте теперь кто-то другой, но я не ропщу, милая сестрица, поскольку жизнь стала настолько интересной, что хоть самому иди и стучись о камень головой, - перебил меня братец, который даже не представлял, что последним моим заказом был ребрендинг компании с названием «Плутос».

— Матушка-купчиха обещает такой гонорар за «правильный шум в прессе», что мы сможем добавить две части из шести к нашему чёрному капиталу!

Я задумалась. Четверть долга уже была в кармане, но независимость от Аркадия манила меня куда сильнее, чем отдых.

— Хорошо. Пиши ответ. Встречаемся через три часа в кофейне «Доминик». Пусть приводят «лот» для осмотра.

Пока мы шли по Невскому, я еще раз проинструктировала Николая: — Коко, если ты хоть раз хмыкнешь или, упаси боже, начнёшь копировать её мимику, я пас. Мы должны выглядеть как серьёзное агентство по репутации, а не как передвижной цирк.

— Клянусь своей лучшей жилеткой! — Николай прижал руку к сердцу. — Буду истинным светским господином. Если я выдам хоть намек на смешок, клянусь, сам на этой Глафире женюсь!

— Ну, в нашем нынешнем финансовом положении это был бы блестящий выход для семьи, — подколола я шутника, поправляя шляпку.