В ту ночь я засыпала с улыбкой. Хотя знала, что Столпянский ещё не повержен окончательно, но его яд больше не действовал на меня. Я была свободна. Я была влюблена. И я была хозяйкой собственной судьбы.

Среда ознаменовалась запуском самого амбициозного, коммерчески выверенного и гомерически смешного предприятия в истории нашей газеты.

Проект «Замуж за генерала» перестал быть просто каракулями в моем блокноте и обрёл плоть в виде тринадцати женщин, готовых вцепиться друг другу в чепчики ради призрачного шанса стать генеральшей. Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев, за эти дни раздулся от важности до размеров готового ко взлёту дирижабля.

Он являлся на смотры в парадном мундире, ордена на котором звякали, точно монеты в кассовом аппарате, при каждом глубоком вдохе. Аристарх принимал невест в моей малой гостиной, восседая в глубоком кресле с такой миной, будто он по меньшей мере принц Персии, выбирающий жемчужину в свой гарем, а не отставной служака с одышкой и страстью к жирным гусям.

— Лизавета Платоновна, душа моя, — шептал он мне, прикрывая рот пухлой ладонью, пока очередная претендентка, бледная Надежда Дмитриевна, дрожащими пальцами терзала фортепиано, — у этой барышни лодыжки... как бы это выразиться по-военному... излишне кавалерийские. А мне нужен изыск! Тонкий стан, полёт фантазии! У меня за душой столько неизбытой нежности, что я имею полное право требовать лебединой грации за свои душевные качества!

Я едва сдерживала смех, кусая губы. «Лебединая грация» при генеральском темпераменте и его габаритах выглядела бы как минимум комично, но я только понимающе кивала, занося пометки в журнал.

— Генерал, — вкрадчиво отвечала я, понизив голос, — Наденька, между прочим, великолепно печёт кулебяки на двенадцать углов. Путь к сердцу героя, как известно всем классикам, лежит через...

— Кулебяки я и у повара поем! — отрезал он, выставляя вперёд капризную нижнюю губу. — Мне нужен блеск! Чтобы весь Петербург лопнул от зависти, когда я введу её в залу. Чтобы граф Васильев подавился своим лорнетом!

Следующей в зал впорхнула вдова коллежского асессора, дама лет сорока пяти, с таким решительным взглядом, что генерал невольно втянулся в кресло, словно пытаясь стать меньше. Она не стала ни петь, ни пускать томные взгляды. Она просто встала посреди комнаты, поправила строгий чепец и начала чеканить:

— Варвара Марковна Верещагина!. Зубы свои все до единого. Приданое в целости, деревенька под Тулой не заложена. Характер имею кремень, по пустякам не плачу, в обмороки от политики не падаю.

Почечуев заёрзал, воротник мундира явно стал ему тесен. По-моему, он всерьез испугался, что эта «номинантка» прямо сейчас скомандует ему «смирно», выбьет трубку из рук и отведёт к алтарю под конвоем, не дожидаясь финала проекта.

— Э-э... спасибо, сударыня, мы... мы занесём вас в список «особо надежных резервистов», — пробормотал он, нервно теребя аксельбант.

Мои же дни превратились в бесконечный марафон по ресторанам и модным лавкам. Я врывалась в лучшие заведения города с таким видом, будто принесла им ключи от государственного казначейства. Переговоры напоминали военные действия.

— Господин Кюба, — говорила я, медленно снимая перчатки и глядя прямо в глаза владельцу знаменитого ресторана, — вы ведь хотите, чтобы о вашем новом зимнем меню говорили в каждом доме от Мойки до самой Москвы? Мой проект — это не просто званый обед. Это сцена! Театр! Каждое платье наших участниц, каждый бокал шампанского, выпитый ими под вашими сводами, будет описан в газете с таким упоением, что завтра у ваших дверей выстроится очередь из подражателей. Это лучшая реклама, которую можно купить за деньги. А я предлагаю вам ее... за символическую скидку в девяносто процентов и лучший стол в центре зала на весь декабрь.

Кюба пытался что-то возразить про убытки, но я перебила его коротким жестом: — Либо вы в деле, либо я иду в «Медведь». И завтра все узнают, что у них трюфели свежее, а официанты учтивее. Выбирайте.

Хозяин ресторана сдался через пять минут. С модистками было ещё веселее. Мадам Жозефина поначалу кривила губы, взирая на моих подопечных, но когда я объяснила схему, её глаза загорелись истинно хищным профессиональным огнем.

— Лизавета Платоновна, вы — дьявол в юбке! — воскликнула она, уже прилаживая к одной из моих «невест» измерительную ленту. — Если я сошью ей платье с таким декольте, что генерал забудет, как его зовут, а ко мне прибегут все старые девы города! Это будет скандал! А значит, грандиозный успех!

Я выходила из ателье, чувствуя, как внутри всё поёт. Мы не просто делали газету. Мы переписывали правила игры этого скучного, застёгнутого на все пуговицы города. И самое приятное было в том, что генерал Почечуев, искренне считая себя главным режиссером, на самом деле был лишь самым дорогим экспонатом в моей витрине.

Город не просто гудел — он вибрировал от нетерпения. Едва первые оттиски нашего спецвыпуска «Замуж за генерала» покинули типографию, на перекрестках Невского, у зеркальных витрин модных кондитерских и в тесных, пропахших махоркой очередях к водогреям — везде, решительно везде зашелестели серые страницы. Проект стал притчей во языцех, затмив даже инфляцию и слухи о государственных займах.

Мальчишки-газетчики, охрипшие от морозного воздуха и азарта, носились по обледенелым мостовым, размахивая свежими номерами и выкрикивая на всю Ивановскую: «Сенсация! Последний бастион пал! Кто покорит сердце героя Чесмы и Измаила? Читайте интимные подробности выбора Аристарха Саввича, кавалера всех орденов и покорителя сердец!»!

Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский, человек, чья фамилия была столь же длинной и тяжеловесной, как и его триумфальный путь к Дунаю, за эти дни окончательно уверовал в свою исключительность. Он превратился в главного актёра империи, играющего пьесу «Одинокий Лев в поисках Львицы».

Вечером, когда сумерки густо засинели за окнами нашего дома, он буквально ввалился в гостиную с покрасневшим лицом, распространяя вокруг облако дорогого коньяка.

— Лизавета Платоновна! Платон Кузьмич! — взревел он с порога, едва не сбив с ног Марфу, подававшую самовар. Театральным жестом он прижал пухлую, затянутую в белую перчатку ладонь к широкой груди, прямо поверх орденской ленты.

— Вы не представляете, какой сокрушительной силы удар нанесла мне коварная судьба в обманчиво нежном облике девицы Перепёлкиной!

Отец, уютно устроившийся у камина с бокалом старого хереса, едва не поперхнулся и поспешно поставил напиток на столик.

— Что же случилось, Аристарх Саввич? — с плохо скрываемой ухмылкой осведомился он. — Неужто барышня отказала в аудиенции самому Задунайскому? Или, упаси боже, не оценила блеска ваших эполет?

— О, если бы! — генерал вдруг шмыгнул носом, и в его глазах, к нашему полному изумлению, заблестели настоящие крупные слезы. Он плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Она... она заговорила со мной о тактике ведения осадного боя под Плевной! Представьте себе: сидит этот ангел, кудри золотые, как пшеница на закате, глазки — девственные васильки в утренней росе... губы – чистый бантик! Я уже готов был пасть к её ногам, а она вдруг спрашивает: «А правда ли, генерал, что при Задунайском переходе вы допустили тактическую ошибку, не использовав обходной манёвр левым флангом?».

Тут голос Аристарха Саввича сорвался. Он выхватил из кармана огромный батистовый платок и громко высморкался, сотрясая стены.

— Я... я едва не разрыдался прямо в её кружевной ридикюль! Это же святотатство, Платон! Женщина должна пахнуть розами, лавандовой пудрой и лёгкой недосказанностью, а не пороховым дымом и параграфами устава! Красота обязана быть бездумно-прекрасной, стихийной, неоспоримой, а тут... стратегия! Она считала мои пушки! Вы понимаете? Она подвергла сомнению мой левый фланг!

Отец не выдержал. Он откинул голову на расшитую спинку кресла и захохотал так громко и искренне, что хрустальные подвески на люстре начали мелодично позвякивать в такт его веселью. Он смеялся до слез, до колик, прижимая платок к глазам, в то время как генерал, воодушевленный такой живой реакцией зрителя, продолжал расписывать свои душевные терзания, картинно вскидывая руки к потолку.