Коко смотрел на меня очумевшими глазами.

— Так вот зачем ты про сплетни спрашивала… Ты… ты гений или дьявол, Лиза?

— Я пиар… я человек, поставленный на край обрыва, Коко. Это нечто среднее между гением и демоном. И хорошо бы тебе тоже научиться кусаться или хоть крепко держаться зубами за эту жизнь.

Уже в своей комнате я приказала испуганной Марфутке:

— Завтра утром отправишь записку Столпянскому.

Написала сама: «Елизавета Платоновна ждет вас завтра в половине первого в типографии.».

— Ой, барышня! Прямо в типографию? Одни? — Марфа задрожала, как осиновый лист.

— Не ори. Пойду с конвоем! С Софьей. Она у нас опытный надзиратель. Работай давай.

Утром я собиралась, как на битву при Ватерлоо. Корсет затянули так, что мой голос приобрел приятную хрипотцу роковой женщины. Платье выбрала серое, строгое, но с таким кроем, который подчеркивал, что я хоть и «тонкая как тростинка», но внутри у меня титановый стержень.

Я решила: раз Аркадию нравятся дерзкие штучки, он получит их сполна. Никакой кротости.

Софья всю дорогу в экипаже зудела над ухом, как надоедливый комар:

— Лиза, это неприлично! Женщина в типографии! Ты ведешь себя как… как эмансипированная особа! Папенька расстроится! Ты должна быть кроткой, если хочешь, чтобы он смягчился…

Я терпела ровно пять минут.

— Софья, а ты ведешь себя, как комар без хоботка. Жужжишь над ухом, а укусить не можешь. Закрой рот, — спокойно сказала я, глядя в окно на проплывающий мимо Невский. — Давай по фактам. Если я не выкручусь, папа разорится. Если он разорится, дома не будет. Мой муж — если я выйду за Столпянского — не обязан тебя кормить и одевать. Ты пойдешь на улицу или в гувернантки к купцам первой гильдии, где тебя заставят учить их недоумков французскому за медные гроши. Тебе оно надо?

Софья подавилась воздухом и икнула.

— В твоих интересах, — продолжала я, — чтобы я замуж НЕ вышла. Чтобы папа остался при деньгах. Так что: либо ты играешь за мою команду и изображаешь верную тень, либо проваливай прямо сейчас.

— Лиза… — она смотрела на меня с неподдельным ужасом и… уважением. — Откуда в тебе это?

Софья побледнела. Кажется, до этой «умницы» только сейчас дошел элементарный расклад сил.

— А до самой не доходило? — я усмехнулась. — Или тебе минимальные блага, типа овсянки и пары платьев в год, глаза застили? Включай голову, Соня. Мир меняется. Мы едем на войну за наше будущее.

Я отвернулась к окну. Петербург был прекрасен в своём мрачном величии. Кареты, стук копыт по брусчатке, крики разносчиков… Я видела историю вживую. И внутри меня разгорался такой азарт, какого я не чувствовала со времён своего первого миллионного контракта.

Пока Софья, обалдевшая от моего делового инсайда, переваривала услышанное, я прильнула к окну. Город проплывал мимо — величественный, строгий, полный тайн. Я чувствовала, как внутри меня закипает азарт. Репутация — это валюта, которая не обесценится ни при каком царе. И я собиралась стать главным банкиром в этом городе.

«Ну, Аркадий Викторович, — подумала я, поправляя перчатку. — Готовьтесь. Сейчас мы будем обсуждать не кружева, а бизнес.».

Сентябрьское солнце светило ярко, но в тенях зданий уже притаился колючий холод Балтики, предвещающий скорые заморозки. Наша карета остановилась в районе Обуховского проспекта. Улица была забита лотками разносчиков, выкрикивающих цены на сбитень и калачи, а воздух пропитался густым коктейлем из запаха конского навоза, речной тины и… типографской краски.

Здание типографии — массивное, трехэтажное, из тёмного кирпича — смотрелось как суровый надзиратель среди жилых доходных домов. Напротив располагалась лавка колониальных товаров, откуда тянуло пряным ароматом кофе, и булочная, у которой толпились чиновники мелкого пошиба в потёртых шинелях. Это меня порадовало, поскольку выпечка и кофе для трудоголиков – основные ингредиенты поддержки жизненных сил.

Люди сновали мимо, сливаясь в пеструю массу: серые сюртуки, яркие платки кухарок, суетливые мальчишки-газетчики.

Аркадий Викторович Столпянский ждал нас на крыльце. Боже, если бы в моем веке он зашел в агентство, я бы продала его лицо любому бренду мужского парфюма за миллионы. Высокий, жилистый, с хищным разворотом плеч и взглядом человека, который привык брать города без боя. Он не был «сладким» красавцем — в его облике сквозила опасная животная сила. Отец на его фоне выглядел как хрупкий фарфоровый сервиз рядом с чугунным ядром.

Я вышла из кареты, намеренно не торопясь. Медленно оправила юбки, поправила крошечную шляпку и принялась изучать фасад здания с таким видом, будто оценивала его рыночную стоимость в биткоинах. Софья, стоящая рядом, едва заметно вздрагивала. Она смотрела на меня с нескрываемым ужасом: приличная барышня должна была сразу же потупить взор и присесть в реверансе, а я стояла, заложив руки за спину (насколько позволял корсет), и щурилась на кирпичную кладку.

Столпянский молчал. Он не бросился рассыпаться в комплиментах. Он просто наблюдал. Его молчание было тяжелым, как пресс, но я выдерживала паузу. В пиаре побеждает тот, кто первый заговорит по делу, а не тот, кто громче крикнет.

— Дивные сегодня погоды, Аркадий Викторович, — наконец произнесла я, слегка повернув голову.

— Надолго ли? Петербург — дама капризная. Давайте пройдемся? Мостовая здесь, конечно, оставляет желать лучшего, но воздух… бодрит, — он едва заметно усмехнулся одними уголками губ и подставил мне локоть.

Я сухо поблагодарила и оперлась на него. Рука была как стальной рельс. Когда мы пошли вдоль улицы, я почувствовала, как он внутренне подобрался. Шел он уверенно, по-хозяйски прижимая мою руку к своему боку. Я буквально физически ощущала, как из него исходит флюид собственника: «Моё. Куплено. Оплачено.».

Я резко остановилась и высвободила руку, делая вид, что хочу получше рассмотреть вывеску напротив. Софья тут же притормозила в паре шагов, нервно терзая кружевной платочек.

— Аркадий Викторович, я тут подумала… — начала я, глядя ему прямо в глаза. — Папенька в порыве чувств разрешил мне немного поиграть в дела. Женская прихоть, знаете ли. Хочу понимать, как рождается газета.

Столпянский замер. Секундная тишина — и вдруг он, закинув голову, расхохотался. Это был громкий, искренний смех человека, который услышал прелестную глупость.

— Поиграть? Лизанька, вы прелесть. Типография — это грязь, свинец и пот, а не салонные бирюльки.

— И всё же, — я не улыбнулась. — Будьте любезны, представьте меня сотрудникам. Как нового редактора. Совладельца, так сказать, в юбке.

Смех оборвался. Он прищурился, изучая моё лицо, словно искал трещину в маске. Моя наглость его не разозлила. Она его раззадорила. О да, я знала этот тип мужчин: им быстро приедаются покорные овечки, им нужен вызов, чтобы было кого ломать под себя.

— Ну что ж, извольте, — произнес он с опасной вежливостью. — Пойдёмте посмотрим на ваши новые «игрушки».

Внутри типографии пахло так, что у нормальной барышни тысяча восемьсот пятидесятого года случился бы мигренозный приступ. Скрежет станков, гул, запахи олифы и гари. Мы прошли в печатный цех. Здесь стояли огромные машины Кенига и Бауэра — чудовища из железа и пара, которые ритмично выплевывали листы бумаги.

Наборщики — люди с серыми, вымазанными свинцовой пылью лицами и натруженными руками, работали молча и быстро. Столпянский хлопнул в ладоши, перекрывая гул станков.

— Слушать всем! — рявкнул он. Коротко и доходчиво. — С сегодняшнего дня Елизавета Платоновна будет проводить здесь времени больше, чем положено девице. Она… хм… изволит интересоваться редакционными делами. Распоряжения исполнять, глупых вопросов не задавать.

Сотрудники замерли. Пожилой мастер в кожаном фартуке поправил очки и посмотрел на меня с таким выражением, будто я была инопланетным кораблем, приземлившимся посреди его цеха. Наборщики переглянулись, но под тяжелым взглядом Столпянского быстро уткнулись в кассы.