— Лизавета! — он задохнулся от возмущения, его пальцы судорожно вцепились в трость. Казалось, он сейчас замахнётся, но мой ледяной взгляд остановил его.

— Вон! — я указала на дверь. — Или я прикажу Фомичу выставить вас силой. Поверьте, у него тяжелые руки и полное отсутствие пиетета перед титулами.

Аркадий задыхался, его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он круто развернулся, едва не сбив стул, и вылетел из кабинета. Через мгновение снизу донесся грохот каретной дверцы и яростный окрик кучера. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как мелко дрожат колени. Дверь за моей спиной тихо скрипнула.

Из-за ширмы вышла Софья — бледная, с огромными глазами, полными слёз. Она тут же кинулась ко мне и крепко обняла.

— Лиза... Боже мой, Лиза... — всхлипнула она. — Ты его прогнала. Ты правда его прогнала. Мы теперь спокойно жить не сможем, он же мстительный и коварный.

— Спокойно мы и так не жили, Соня, — я погладила её по голове, а сама уже лихорадочно соображала. — Мы жили в клетке. А теперь у клетки отвалилась одна стенка. Сорок процентов! Господи, какая же я дура, что не заставила отца показать мне реестр кредиторов раньше!

— Он убьёт газету, — прошептала подруга.

— Пусть попробует, — я отстранилась и посмотрела на неё с новообретённой решимостью. — Собирайся. Мы едем домой. Мне нужно серьёзно поговорить с папенькой.

Дома застать отца оказалось несложно — он пребывал в меланхолии в своей библиотеке. Когда я ворвалась к нему, запыхавшаяся и решительная, он даже выронил книгу.

— Отец, — я села напротив него прямо в пальто. — Скажи мне правду. Долг Столпянскому — это не вся наша задолженность?

Платон Сергеевич вздохнул, потирая виски.

— Лизонька, ну конечно, нет... Я же говорил тебе летом, когда мы сидели в саду, и Аркадий привозил бумаги. Мы тогда еще векселя подписывали для Смирнова и братьев Поповых. Шестьдесят процентов Аркадию, как главному гаранту, а сорок...

— Я, видимо, была так оглушена цифрами и необходимостью замужества, что мозг просто отказался воспринимать детали, — я закрыла глаза руками. — Прости меня, папенька. Я была невнимательна. Но сейчас это не важно.

Я обняла его, прижавшись щекой к его колючей щеке.

— Это же чудесно, отец! Это же к лучшему! Ты понимаешь, что, если мы выкупим те сорок процентов у мелких кредиторов, Столпянский потеряет решающий голос? Он не сможет единолично объявить нас банкротами! И нам осталось набрать совсем скромную сумму, учитывая гонорар графини и аванс Шелестова. Отец смотрел на меня с зарождающейся надеждой, которая вытесняла плескавший до этого страх.

— Но Аркадий... он ведь не отдаст тебя так просто, Лиза. Он считает тебя своей собственностью.

— Пусть считает, — я хищно улыбнулась. — Собственность имеет свойство ускользать, если у неё появляется толковый адвокат... или очень дерзкая девица с печатным станком под боком. Мы близки к финалу, папа. Очень близки.

Через пару часов я сидела в уютном закутке ателье мадам Жюли — той самой модистки, чей бизнес я вытащила из долговой ямы парой метких статей. Она прислала записку, что моё новое платье, изготовленное в подарок, и остаток её оплаты она готова отдать уже сегодня. Я, чтобы не метаться по дому рассерженным львом, отправилась в царство красоты и моды.

Теперь Жюли смотрела на меня не просто как на издательницу, а как на добрую фею, облачённую в строгое дорожное платье.

— Лизавета Платоновна, душа моя, — Жюли изящным движением поставила передо мной чашку из тончайшего фарфора, — я ведь не только причитающиеся вам процент и платье хотела отдать...

Она придвинула ко мне пухлый конверт, туго набитый деньгами — мой честный заработок за продвижение её мастерской. Но рука модистки замерла на бумаге, а сама она подалась ближе. В глазах Жюли зажёгся тот самый специфический блеск, который я научилась узнавать за версту. Блеск обладания тайной.

— Вы ведь печатали в прошлом месяце о господине Шелестове? — вкрадчиво начала она, понизив голос до заговорщического шепота. — Ох, и наделали вы шуму! Весь свет гудел. Так вот, должна вам сказать по секрету… Его жена Аглая, моя почтенная клиентка. И бог мой, эта женщина — истинная мученица в глазах общества. Я сделала глоток чая, стараясь, чтобы фарфор не звякнул о зубы. Внутри всё натянулось как тетива.

— Мученица? — я приподняла бровь, изображая лёгкую скуку. — Свет, кажется, называет её святой из-за преданности больному кузену, если я ничего не путаю?

— О, именно! — Жюли всплеснула руками, едва не опрокинув сахарницу. — Бедный молодой человек фон Штрих. У него ведь отказали ноги, представляете? Какой удар! Он так красив, так деликатен… Аглая привозила его ко мне дважды в закрытой коляске, чтобы я лично сняла мерку для новых бархатных халатов и домашних жилетов. Он сидит, бедняжка, укрытый собольим пледом, бледный как полотно, едва дышит. Такая беда в семье, где муженёк — известный мот и бабник, который только и знает, что проигрывать состояние в клубах!

Я внимательно посмотрела на Жюли, ловя каждое изменение её мимики.

— И что же, он действительно выглядит так, будто одной ногой в могиле?

Жюли замялась, сосредоточенно нарезая лимон, словно от этого зависела её жизнь.

— Знаете, что странно… Моя близкая подруга, жена аптекаря с Невского, чьё заведение Аглая посещает еженедельно, на днях заходила ко мне на примерку. Мы разговорились. Аглая закупает лекарства огромными партиями, но аптекарь в полном недоумении. Она берёт вовсе не капли от боли в суставах и не настойки для сна.

— А что же она берёт? — я подалась вперед, чувствуя, как моя новая знакомая почти звенит от возможности поделиться сплетней.

— Она берет театральные белила в промышленных масштабах и специальные составы для искусственного обесцвечивания кожи, — шёпотом выпалила Жюли, оглядываясь на дверь. — Те самые, которыми актеры пользуются, чтобы изобразить мертвецов или глубоких стариков. А ещё спиртовые притирки, которые намертво стягивают кожу, придавая лицу измождённый пергаментный вид. Это ведь может значить, что его болезнь – притворство?

В моей голове будто взорвалась петарда. Образ «умирающего родственника» был мастерским, циничным маскарадом. Кузен не был болен, он был загримирован по всем правилам сценического искусства. Люди видели его издали, допустим, в открытом экипаже, и не смели сомневаться.

— Жюли, вы даже не представляете, какую неоценимую услугу мне оказали, — я медленно поставила чашку, чувствуя, как азарт расследования вытесняет усталость.

Значит, «святая» Аглая просто ежедневно рисует болезнь на лице своего сообщника. Это гениально и просто: пока Шелестов не смеет выставить «умирающего» гостя из дома, боясь общественного порицания, этот «призрак» в бархатном халате помогает Аглае обчищать карманы мужа. Общество захлёбывается слезами сочувствия к женщине, ухаживающей за инвалидом. А «инвалид» тем временем преспокойно обналичивает поддельные векселя.

У меня был ключ к уничтожению этой лживой идиллии. Оставалось только понять, как заставить «больного» встать и пойти на глазах у всего Петербурга. Мне нужно было как-то выманить их из дома!

Ко второй половине ноября Петербург окончательно решил превратиться в ледяной склеп. А мой кабинет — в место, куда потянулись результаты деятельности моего женишка. Над городом висела серая хмарь, а над нами — тень жандармских усов, которые занимали, казалось, половину дверного проема.

Когда на пороге возник господин в партикулярном платье, но с такой выправкой, будто он проглотил шомпол вместе с уставом, я поняла: Аркадий перешёл к тяжёлой артиллерии. Мой «нежно любящий» жених всё-таки задействовал свои связи, и ко мне пожаловал не просто скучающий чиновник, а полковник фон Циттель, человек пятидесяти лет с проницательными глазами цвета стали.

— Елизавета Платоновна? — голос у него был густым, как дёготь. — Полковник фон Циттель. Позвольте полюбопытствовать вашим... производством. Ходят слухи, сударыня, что ваша газета приторговывает не только сплетнями, но и вполне себе заказными новостями. Особого, так сказать, свойства.