Я подавила желание картинно упасть в обморок. Вместо этого я лучезарно улыбнулась, отодвинув в сторону рукопись о «пользе утренних обтираний».

— Ах, господин полковник! Неужели слава нашего скромного листка долетела до таких высот? Прошу, присаживайтесь. У нас тут, конечно, пахнет свинцом и краской, но кресла вполне удобные.

Фон Циттель сел, не снимая перчаток, и окинул кабинет взглядом опытного ищейки.

— Слухи, сударыня, вещь коварная. Говорят, что некие анонимы присылают вам слишком уж... своевременные сведения. Третье отделение очень не любит, когда частные лица берут на себя функции сыска. Или, упаси бог, шантажа. Покажите-ка мне ваши «письма анонимов».

Я мысленно поблагодарила свою паранойю из двадцать первого века. В моем времени люди хранили чеки, а я здесь хранила конверты.

— Но помилуйте, полковник! Порядок — душа дела, — я поднялась и с самым невинным видом достала из сейфа, где на видном месте лежали лишь копейки на краску, толстую папку с тесёмками. — Мы храним всё. Видите ли, я девушка осторожная. Жизнь издателя в наше время напоминает прогулку по минному полю... ах, простите, по тонкому льду Невы.

Я выложила перед ним пачку конвертов. Я сама отправляла их себе из разных почтовых отделений города: с Охты, с Выборгской стороны, из Коломны. На каждом стоял четкий штемпель, а внутри лежали письма, написанные разными почерками (спасибо Софье и её таланту каллиграфа-мистификатора).

— Вот, извольте видеть, — я начала раскладывать “пасьянс” из доказательств. — Письмо от 12 сентября о краже в ломбарде — публикация в номере 45. Письмо о бесчинствах поручика Энского — публикация в номере 48. А вот здесь, посмотрите, мелким шрифтом внизу каждой страницы газеты, сноска: «Редакция не несёт ответственности за достоверность сведений, сообщённых читателями, и не вступает в переписку.».

Жандарм взял один конверт, повертел в руках, понюхал, видимо, исключительно затем, чтобы проверить - не пахнет ли моими духами, проверил даты. Его лоб прорезала складка сомнения. Всё выглядело пугающе легально.

— Храните даже конверты? — хмыкнул он, и в голосе проскользнуло разочарование. — Редкая дотошность для барышни.

— О, это всё мой жених Аркадий Столпянский, — я тяжело вздохнула, опуская ресницы. — Он так строг ко мне! Постоянно твердит, что женщина в делах — это катастрофа. Я так боюсь его разочаровать или подвести под неприятности, что веду записи с кропотливостью бухгалтера-мизантропа. Понимаете, полковник, для меня «Светский Петербург» — это не просто газета. Это моя патриотическая миссия! Мы очищаем город от скверны, даём голос обиженным, а мужская часть общества почему-то видит в этом лишь каприз...

Я видела, как фон Циттель начал «сдуваться». Его уверенность в правоте Аркадия, который, видимо, расписал меня как преступный гений в юбке, явно пошатнулась. Перед ним сидела хрупкая девушка, которая едва не плакала от «тирании» жениха и аккуратно подшивала письма сумасшедших анонимов.

— Патриотическая миссия, говорите? — он уже не смотрел на папки. — Ну-ну.

— Но что же мы всё о делах! — я вспорхнула к кофейному столику. — Вы, верно, замерзли с этой петербургской хлябью? Софья! Принеси-ка ту особую крынку и взбей подогретые сливки!

Через пять минут перед изумлённым жандармом стояла чашка того, что в будущем назовут «капучино». В девятнадцатом веке взбитое в густую пену горячее молоко воспринималось как кулинарная магия.

— Попробуйте, полковник. Это мой маленький секрет. Если добавить каплю корицы и взбивать молоко ровно три минуты, вкус становится... божественным. Крепким и нежным одновременно.

Фон Циттель отпил. На его суровых усах осталась полоска белой пены. Он смешно слизнул её и вдруг как-то обмяк в кресле. — Удивительно... — пробормотал он. — Вкусно, черт возьми.

— Вы знаете, — я присела напротив, подперев щёку рукой и глядя на него с безмерным доверием, — мне иногда так не хватает мудрого совета. Вот Аркадий... он человек блестящий, но такой властный! Иногда мне кажется, что он хочет купить не только меня, но и мою душу. Он так ревнует меня к моей работе, что готов натравить на меня даже гвардию, лишь бы я сидела дома и вышивала гладью.

Я замолчала, грустно глядя в окно на падающий снег.

— Неужели это преступление — хотеть быть полезной отечеству? Шелестов, например... бедный человек, жертва обстоятельств. Мы лишь пытались ему помочь восстановить репутацию. А Аркадий видит в этом заговор. Скажите, полковник, неужели в Петербурге честность теперь считается пороком?

Фон Циттель допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим звоном. В его взгляде уже не было стали — там появилось нечто похожее на сочувствие старого солдата к невинному ребёнку, попавшему в жернова большой политики. И большой ревности.

— Знаете, Елизавета Платоновна... — он поднялся на этот раз медленно. — Столпянский — человек больших достоинств, но, кажется, он излишне... мнителен. И, пожалуй, горяч. Я напишу в рапорте, что ваша деятельность носит исключительно просветительский характер и подкреплена всеми необходимыми документами. А насчёт анонимов... Продолжайте их хранить. Порядок — это единственное, что защищает нас от хаоса.

Когда он ушёл, я ещё долго сидела в тишине, слушая, как внизу затихает рокот печатного станка. Я победила в этом раунде, но цена была высока. Аркадий теперь не просто злился, он был уязвлён. А уязвлённый мужчина со связями в Третьем отделении — это хищник, который затаился перед прыжком.

— Лиза, он ушел? — в кабинет скользнула бледная Софья. — Ушел, Соня. И даже унёс с собой рецепт нашего кофе.

— Ты его очаровала? — подруга обняла меня за плечи.

— Я его накормила правдоподобной ложью, Софья. Но Аркадий нам этого не простит. Теперь мы играем не просто на деньги. Мы играем на выживание.

Я вспомнила, что нам осталось всего – ничего до момента, когда этот дракон больше не посмеет нам указывать. Всего две части из шести. Всего два рывка до свободы. Или до полной катастрофы.

Визит жандарма прошёл гладко, но холодный, липкий страх остался. Аркадий не остановится. Он будет бить по самому больному: по отцу, по типографии, по репутации. Я понимала: просить помощи у сильных мира сего — всё равно что заключать пакт с морской стихией. Сегодня она несёт твой корабль к цели, а завтра накроет девятым валом за ненадобностью. Но выбора не было.

Усадьба графини Браницкой встретила меня торжественной тишиной и запахом дорогого табака, смешанного с воском. Сама графиня в чепце из валансьенских кружев сидела у окна, глядя на заснеженный сад.

— Лизавета Платоновна, — она жестом пригласила меня к столу, где уже дымил серебряный чайник. — Как же я рада, что вы, наконец, сами решили прибыть в наш дом. Ваше лицо сегодня бледнее, чем молоко. Неужто хандра? Что за кошка пробежала между вами и миром?

Я не стала юлить. Перед этой женщиной маски были бесполезны. Я рассказала всё: о тирании жениха, о жандармской проверке, о том, что Аркадий готов сжечь наш дом, лишь бы я не смела дышать без его позволения. Графиня слушала, не перебивая, и помешивала чай крошечной ложечкой.

Когда я замолчала, Браницкая вдруг протянула руку и накрыла мою ладонь своей — сухой и горячей.

— Милая моя, вы даже не представляете, какая вы редкость, — тихо произнесла графиня. — Вы — свет для женщин этой скучной, затянутой в мундиры столицы. Вы — доказательство того, что женский ум может быть острее гвардейской сабли. И мы с вами должны держаться друг друга, чтобы не стать разменными монетами в мире мужчин, — она выпрямилась, и во взгляде блеснула сталь, которой позавидовал бы сам император. — Послушайте меня внимательно. Забудьте о государственных проверках. Забудьте о жандармах. Я лично встречусь с кем нужно. У меня в этом ведомстве есть старые должники, которые не посмеют пикнуть. Этот вопрос закрыт раз и навсегда. Ваш Аркадий скоро поймёт, что напал на крепость, у которой союзники посильнее его банковских счетов.

Я почувствовала, как по щекам потекли слезы — не от слабости, а от дикого, невозможного облегчения. От того, что впервые открыв свою слабость, я получила не добивающий пинок, а поддержку и слова, в которых были уважение и забота.