— Мои информаторы, Аркадий. Бедные студенты, которым нечего есть, но которые слышат всё, что говорят в министерских курилках. Вы ведь хотите эксклюзив для своей мануфактуры? Завтра мы напишем о новых станках, которые вы «якобы» заказали из Англии. Это поднимет акции.

Он немного смягчился, но я видела — не верит. Он начал охоту, и Шелестов был сейчас как нельзя ни к месту!

Проводив настырного и, что самое плохое, очень умного жениха, я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу.

«Пропил приданое... кузен... Гатчина...» — фразы крутились в голове. Если он не лгал, то передо мной была жертва такой изощрённой интриги, что даже я зааплодировала бы исполнителю. Но если он актер, то лучший в Империи.

Похоже, мне предстояло либо окончательно растоптать этого шатена, либо понять, почему такой красивый мужчина так старательно превращает свою жизнь в руины.

Утро в нашем доме давно перестало быть томным и лирическим. Едва я успела донести до губ чашку крепкого чая, как в столовую, чеканя шаг, промаршировал Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский.

Я еле сдержалась, чтобы спросить: в этом доме вообще двери изнутри закрываются? Или мы спим ночами, как в доме колхозника, куда любой может зайти, чтобы прикорнуть в углу у печки. Я даже иногда за столом стала осматриваться, вспоминая, кого за ним не хватает, если этот вояка вдруг пропускал хоть один прием пищи в нашем доме.

Его мундир сегодня сиял так, будто генерал лично полировал каждую пуговицу пастой ГОИ в течение всей ночи.

— Платон! Лизавета Платоновна! Грянул гром, господа! — взревел он, присаживаясь к столу с таким видом, будто принимал капитуляцию целого полка. — Вчера у Исаакия ко мне подошел статский советник Перфильев. Лично! И шепотом спрашивает: «Аристарх, голубчик, неужто это про тебя в газете пишут, как ты в одиночку на турецкую батарею с одним шомполом ходил?».

Я свела брови, силясь вспомнить, что такое шомпол, и память – моя единственная помощница, услужливо предоставила картинку и назначение сия предмета. Тяжело вздохнув, я на всякий случай вспомнила, какая серия этого героического сериала сейчас публикуется и сколь долго мы ещё сможем тянуть его, чтобы люди не устали от нашего Альфа-самца преклонного возраста.

Отец, меланхолично ковыряя ложечкой в яйце всмятку, тихо заметил:

— Аристарх Саввич, помилуйте, про шомпол мы еще не писали. Кажется, Лизавета правила текст про охоту на кабанов...

— Неважно! — генерал махнул рукой, едва не сбив молочник. — Народ жаждет героики! Лизанька, душа моя, вчерашний пассаж про мою «несгибаемую волю в вопросах бальной залы» — это же чистый восторг! Но мало, мало огня! Давайте добавим драмы. Напишите, что я в секретной миссии лишился верного коня и теперь ищу даму сердца, способную... э-э... занять пустующее место в моем седле! Нет… лучше стать моим седлом? Нет, в моем сердце! И про родовое поместье упомяните, ну, про то, которое у меня в залоге, но об этом ведь знать не обязательно? Пусть думают, что я — завидная партия с налетом таинственной грусти!

Я едва сдержалась, чтобы не заржать в голос. Если бы в моём времени кто-то написал этого персонажа, то играть его стоило Гарику Харламову.

Наш «Грифон» явно вошел во вкус, превращая свою жизнь в рекламную кампанию сомнительного качества.

— Аристарх Саввич, — я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, — таинственная грусть — продукт скоропортящийся. Если мы переперчим, вдовы решат, что у вас несварение желудка, а не разбитая душа. Давайте оставим всё как есть до четверга. Публика должна томиться.

Генерал ушел, светясь от собственной значимости, но на смену утреннему фарсу пришел дневной триллер. К обеду в прихожей раздался вкрадчивый голос Аркадия Столпянского. Наш совладелец и мой официальный жених явился при полном параде: цилиндр сверкал, трость с набалдашником в виде головы льва выглядела угрожающе дорого. Он вплыл в столовую, обдавая нас запахом помады, и весь, будто подарочная коробка, излучал тайну и шик.

— Лизавета Платоновна, Софья, — он приложился к моим пальцам, а я едва подавила желание вытереть руку о скатерть. Его губы были холодными и какими-то казёнными, как перила городской поликлиники. — Вечер обещает быть великолепным. В Александринском дают новую драму. Я взял ложу. Отказа не приму: Петербург должен видеть, что «Светский Петербург» и мануфактуры Столпянского идут рука об руку.

Я переглянулась с Софьей. Она выглядела покорной. Но я-то знала, что за этим фасадом скрывается разочарование: сегодня она надеялась помочь мне в типографии, а я… я с досадой вспомнила, что на вечер у меня была запланирована встреча с Шелестовым.

Но злить Аркадия сейчас, когда он начал принюхиваться к нашим доходам, было равносильно прыжку в клетку к тигру с куском сырого мяса в руках.

— Театр — это чудесно, — фальшиво пропела я, лихорадочно соображая, как передать весточку, что встреча отменяется. — Мы будем готовы к семи.

Я решила отомстить Аркадию по-женски изысканно. В гардеробе у меня висело роскошное шелковое платье цвета морской волны, в котором я выглядела бы королевой. Но я выбрала самое скромное — серое, с глухим воротничком и минимумом отделки. А сверху нацепила воротничок, отчего стала похожа на нищую гувернантку, что, по сути, частично было правдой.

Софья последовала моему примеру. Когда Аркадий заехал за нами, его лицо вытянулось. Он-то рассчитывал, что я буду сиять, как вывеска на фасаде его маскулинности, подчёркивая статус. А вместо этого получил двух «серых мышек» из обедневшей дворянской семьи.

— Лизавета, вы… э-э… весьма скромны сегодня, — выдавил он, помогая нам сесть в экипаж.

— О, Аркадий! В зале и без нас будет столько блеска, что я побоялась ослепить публику. Да и скромность, как вы знаете, не порок, — невинно отозвалась я.

Александринский театр гудел, как растревоженный улей. Когда мы входили в ложу, я чувствовала на себе десятки взглядов. Кто-то шептался: «Это та самая дочь Платона Сергеевича? Неужели такой видный господин заинтересовался этой скорбной девицей?».

Мне на руку было признание моей скромности, никчемности и заурядности. На такую никогда не подумают, что эта заурядность творит в городе хаос и вызывает головную боль у сильных мира сего.

Аркадий выпятил грудь, пытаясь соответствовать моменту, но я намеренно держалась в тени. Спектакль был чудовищным. Актеры завывали, заламывали руки и падали на колени с грацией раненых тюленей.

— Боже, посмотрите на этого героя, — шепнула я достаточно громко, чтобы услышали в соседней ложе, где сидел какой-то важный генерал с супругой. — Он страдает так, будто у него не несчастная любовь, а острая подагра. А прима? Ее мимика напоминает мне Фомича, когда тот видит испорченную матрицу.

— Лизавета, тише! — зашипел Аркадий, краснея до корней волос. — На нас смотрят!

— Пусть смотрят, — я фыркнула, открывая веер. — Критика — это двигатель прогресса. Если актер не может отличить пафос от истерики, пусть идёт торговать бубликами.

Соседи справа, чопорная чета в бриллиантах, возмущённо обернулись, шикнув на нас. Аркадий сидел как на иголках, дёргаясь при каждом моём остром замечании. Я видела, как он сжимает набалдашник трости: его раздражала моя независимость, мой сарказм, но он всё ещё надеялся прибрать к рукам и меня, и газету.

Вечер тянулся вечность. Я думала о Шелестове. Почему он пришел сам? Почему так откровенно рисковал? Мой ум пиарщика рисовал схемы: если он говорит правду, это будет сенсация. Если лжёт — идеальный пример для позорного столба. Когда мы, наконец, вернулись домой и Аркадий, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, начал раздеваться, Марфутка встретила нас в прихожей.

Она заговорщицки подмигнула мне и, когда жених отвлёкся на разговор с отцом, сунула мне в руку конверт.

— Принесли, барышня, — прошептала она. Я мгновенно спрятала письмо за корсаж. Сердце почему-то забилось чаще.