Аркадий довольно усмехнулся:

— Это мир мужчин, Лиза. Жестокий и честный. Там не место дамам, но я рад, что вы начинаете понимать структуру нашего общества.

«О, Аркадий, — подумала я, отпивая шоколад, — ты даже не представляешь, как скоро этот твой "мужской мир" столкнется с женской логикой и современным аудитом.».

Я надеялась, что графиня Браницкая уже покинула наш дом, оставив папеньке обещанную сумму в пухлом конверте. Эти деньги значительно увеличили сумму наших накоплений. Если заказы временно иссякли, значит, пора переходить в наступление самой. Снег за окном валил всё сильнее, укрывая Петербург белой простыней, под которой так удобно прятать любые следы.

Когда мы с Софьей вернулись домой, раскрасневшиеся от петербургского холода и до тошноты сытые ресторанными сладостями, в прихожей еще витал тонкий, едва уловимый аромат старинных духов «L’Heure Bleue» и сухой лаванды.

Так пахла графиня Браницкая — флюидами уходящей эпохи и якобы больших денег.

Я поспешно сбросила муфту на руки заспанной Марфутке и почти взбежала по лестнице в кабинет отца. Софья, понимая важность момента, осталась внизу, чтобы заняться самоваром и отвлечь слуг. Отец сидел в своём глубоком кресле, уставившись на пламя в камине. На дубовом бюро лежал увесистый кожаный ридикюль, из которого небрежно выглядывал край банковской расписки.

— Папенька? — я тихо подошла и положила руку ему на плечо. — Она была? Всё прошло гладко?

Платон Сергеевич вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и слабо улыбнулся.

— Лизонька... Да, графиня была само очарование. Она назвала тебя «маленьким Бонапартом в юбке» за ту схему с императорским залогом. Она привезла... — он кивнул на ридикюль, — столько, что нам осталось собрать всего две части из шести, чтобы не просрочить платеж в январе.

Я выдохнула. Это была победа. Почти финишная прямая.

— Но почему ты такой печальный? — я присела на скамеечку у его ног. — Ведь тучи рассеиваются, отец. Мы почти свободны.

Он медленно покачал головой, и в неровном свете камина его морщины показались мне глубже, чем обычно.

— Свобода — это иллюзия, когда за тобой наблюдают в лорнет, дорогая. Пока вы гуляли, была не только графиня. Столпянский прислал в типографию своего поверенного, якобы с «дополнительными документами» по контракту. Но этот человек... он не бумаги смотрел, Лиза. Он выспрашивал у Фомича в цеху, часто ли к нам заезжают знатные господа без экипажей с гербами. Верный Фомич сам приехал и рассказал мне это.

— Верный? Ты же говорил, что никому верить нельзя! — вскинулась я.

— До того, как ты стала его героем, было нельзя. Можно сказать, что это ещё одна хорошая новость, — отец посмотрел в мои глаза с такой любовью и уважением, что я почувствовала что-то отдалённо похожее на теплоту к этому человеку.

Но замерла, чувствуя, как внутри всё заледенело от новости о проверке.

— Аркадий начал понимать схему нашей работы, — тихо продолжил отец, глядя на огонь. — Он не дурак, Лиза. Он видит, что доходы типографии несоразмерны официальным заказам. Он подозревает, что мы целенаправленно и скрытно собираем крупную сумму. И он задаётся вопросом: зачем? Чтобы выкупить векселя и разорвать помолвку? Или чтобы вложиться в дело, о котором он не знает?

Настроение рухнуло, как карточный домик. Радость от гонорара графини сменилась острой колючей тревогой. Аркадий Столпянский, играющий во «влюблённого опекуна», был опасен в своем гневе. Если он поймёт, что я использую его же методы, чтобы ускользнуть из его сетей, он не просто рассердится. Он уничтожит нас одним росчерком пера.

— Он будет ждать момента, чтобы поставить нам подножку, — прошептала я, глядя на ридикюль графини. — Теперь каждый наш шаг должен быть тише падения снежинки.

Мой относительный покой прекратился вместе с грохотом входной двери, отозвавшимся в поджилках у каждого наборщика. Ноябрьский ветер, злой и просолённый невской влагой, впустил в коридор Аркадия Столпянского.

Он не шёл — он чеканил шаг, и тяжесть его сапог по паркету звучала как приговор. Я стояла у верстака, проверяя оттиск свежей полосы, когда тень Аркадия накрыла рабочий стол. Он был бледен той мертвенной белизной, которая бывает у людей, сдерживающих вулканическое бешенство.

— Марш в кабинет, Лизавета Платоновна, — процедил он, не глядя на рабочих, которые мгновенно притихли, почуяв недоброе. — Живо.

Я медленно, стараясь не выдать дрожи в руках, отложила лист.

— Аркадий, ваш тон неуместен в приличном обществе. Если вы пришли обсуждать меню нашего свадебного ужина, то сейчас не время.

— В кабинет! — рявкнул он так, что Фомич в углу уронил кассу с литерами.

Пытаясь сохранить остатки достоинства, я направилась в свою обитель. Мы вошли. Дверь захлопнулась с таким остервенением, что портрет дедушки над бюро жалобно звякнул рамой.

Столпянский не раздевался. Он стоял посреди комнаты в расстёгнутом пальто, похожий на огромного чёрного грача, увидевшего в пашне жирного червя.

— Вы за кого меня держите, Лиза? — начал он, и голос его вибрировал от сарказма. — Вы полагали, что я, человек, имеющий уши в каждом приличном и неприличном доме Петербурга, не узнаю о ваших полуночных вояжах в закрытых каретах? С кем вы встречаетесь? С Шелестовым? С этим обанкротившимся пропойцей, чьё имя порядочные люди предпочитают не произносить вслух, чтобы не заразиться неудачей?

Я прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя смотреть прямо в глаза озверевшему женишку.

— Евгений Шелестов — мой клиент, Аркадий Викторович. Как и многие другие. Его дело запутано, и я, как издатель прогрессивного листка, имею право…

— Молчать! — он ударил кулаком по бюро, и чернильница подпрыгнула. — Клиент? Вы вообразили себя мессией в чепце? Вы думаете, я не вижу, чем вы здесь занимаетесь? Эти ваши «консультации», эти визиты графинь и купчих… Вы собираете деньги, Лиза. Вы потрошите петербургское тщеславие, чтобы выкупить свою свободу! Он подошёл вплотную, обдав меня запахом табака и холода. Его лицо исказилось. — Но вы забываетесь. Вы заигрались в предпринимательницу. Слушайте меня внимательно: завтра же вы прекращаете эти «игры в сыщиков». Никакого Шелестова. Никаких тайных счетов. Иначе я уничтожу эту лавочку. Я просто продам типографию с молотка, и вы с вашим блаженным папенькой окажетесь на улице в одном исподнем.

Я горько усмехнулась.

— Вы не можете. Вы сами говорили, что типография — часть моего приданого, гарант нашей сделки.

— Да мне плевать на сделку, если невеста выставляет меня дураком перед всем светом! — он почти орал, брызгая слюной. — Вы думаете, я не справлюсь с парой кредиторов? Да, шестьдесят процентов вашего долга принадлежит мне, я купил его, чтобы держать вас за горло! Но остальные сорок процентов у людей, которые сделают всё, что я им прикажу. Стоит мне шепнуть, и они предъявят векселя к оплате завтра к полудню. Вы пойдете по миру, Лиза! Слышите? По миру!

Я замерла. Шестьдесят процентов? Не сто? В голове мгновенно щёлкнули счёты. Всё это время я жила в убеждении, что мы полностью в его власти, что вся колоссальная сумма долга сосредоточена в одних руках. А Столпянский в порыве ярости только что выдал мне свою самую уязвимую карту.

— Сорок процентов... — повторила я шепотом, и на моих губах появилась холодная злая улыбка. — Значит, вы не единоличный хозяин нашей судьбы, Аркадий? Его глаза налились кровью.

— Вы смеете торговаться со мной? Со мной?!

— Я смею указывать вам на дверь! — я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает праведная ярость женщины из двадцать первого века, которую пытаются дрессировать, как пуделя.

— Убирайтесь. Прямо сейчас. Если вы считаете, что можете орать на меня в моём же доме и угрожать разорением моей семье, то вы ошиблись адресом. Ищите себе бессловесную куклу. А МНЕ такой муж — мелочный, злобный и подозрительный — и подавно не нужен!