Отец тяжело вздохнул, и этот звук был полон векового дворянского неумения вести дела.

— Видишь ли, душа моя... Станки, те самые немецкие, с литыми станинами, принадлежат нашей семье, они выкуплены ещё твоим дедом. А вот само здание, эти четыре каменных стены и крыша в переулке у Сенной... они полностью принадлежат Столпянскому. Мы арендуем их за символическую плату, которая была частью нашего... кхм... родственного соглашения.

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Ах ты, старый жук! Место у типографии было идеальным: проходное, обжитое, с налаженной логистикой разносчиков. Если Аркадий выставит нас вон, перевозка станков, их наладка на новом месте и поиск помещения сожрут не только время, но и те жалкие крохи капитала, что у нас остались.

— А газета? Название? Оно тоже его? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг.

— Нет, тут ситуация иная. В газете у нас равные доли. Моя доля — интеллектуальный капитал: редактура, связи в литературных кругах, формирование повестки. Его доля — сугубо финансовая. Он вложил первоначальный взнос в развитие и бумагу.

— Я решительно не понимаю, что здесь происходит! — вдруг раздалось от дверного проема.

Мы с отцом синхронно вздрогнули. В дверях стоял Коко. Он выглядел как человек, который только что узнал, что его любимая лошадь на самом деле — перекрашенный осел. Вчерашний герой, спасший детей Шелестова, ещё пребывал в эйфории победы. А реальность ударила по нему наотмашь. — О чем вы шепчетесь? Что снова учудил Столпянский? Мы же вчера... мы же победили! — он переводил взгляд с меня на отца.

Я вздохнула и жестом пригласила его к столу. Пришлось вкратце, опуская мои нецензурные тирады, пересказать вчерашний вечерний визит Аркадия. По мере моего рассказа лицо Николая менялось: от недоумения к ярости, а затем к какой-то взрослой, нехарактерной для него сосредоточенности.

— То есть, пока я боролся за правду и честь хорошего человека на постоялом дворе, этот... слизняк пришёл сюда угрожать моему отцу и сестре? — голос Коко стал низким.

— Именно так, братец. Поэтому нам нужно начинать шевелиться поактивнее. Знаешь ли, волка ноги кормят, а журналиста — сплетни и эксклюзивы. Завтрак окончен. Вчера мы работали на репутацию, а сегодня начинаем работать на выживание рода.

— Понял, мой генерал! — пытаясь говорить шутливо, но с горькой складкой у рта, отозвался Коко и залпом допил остывший чай. — Тогда я исчезну сейчас на пару часов. Есть у меня одно дело... личное. А после – весь твой, сестрица. И буду готов нести нашей семье исключительно пользу!

Я иронично вскинула бровь.

— Уж не отдохнуть ли ты собрался от своих «информационных» клубов и вечеринок, где ты так самоотверженно трудишься, подслушивая сплетни и новости? Или нашёл новую музу среди балерин?

Николай не ответил. Он лишь загадочно улыбнулся, чмокнул меня в щеку и вылетел из столовой, напевая себе под нос какой-то бравурный марш. Что-то в его поведении было странным, но у меня не было времени на разгадки: Софья уже стояла в дверях, нетерпеливо теребя завязки капора. Пора было в типографию.

В нашем маленьком офисе, пропитанном запахом свинца и жареных каштанов - Фомич опять разложил их на печке, нас ждала стопка писем. Большинство были счетами или гневными отповедями от цензоров, но одно письмо привлекло мое внимание. Конверт был из плотной дорогой веленевой бумаги, но адрес написан торопливо, почти небрежно.

«Елизавете Платоновне. Прошу о помощи в деле чести, которое не терпит огласки, но требует вашего пера. Буду ждать ответа по адресу: набережная Мойки, дом 12, квартира 4. С надеждой, поручик С.».

— Ого, — протянула я. — Поручик С. звучит как начало хорошего скандала. Софья, пиши ответ: ждем вас в типографии сегодня в пять.

Поскольку Коко испарился, а Софья с головой ушла в описание вчерашних подвигов, конечно, без имен, но с такими намеками, что весь Петербург узнает в герое Шелестова, мне пришлось самой выйти на улицу, чтобы поймать мальчишку-рассыльного. Выйдя из подворотни, я нос к носу столкнулась с картиной, которая в моем родном двадцать первом веке вызвала бы немедленный звонок в полицию.

Трое парней лет пятнадцати, рослых и злых, с остервенением мутузили четвертого, щуплого юнца в рваном пальтишке. Тот сжался в комок, прикрывая голову руками, и лишь глухо стонал под градом ударов.

— А ну разошлись! — крикнула я своим командным голосом, тем самым, которым я когда-то строила нерадивых дизайнеров в редакции. — Разойдись, кому говорю, а то сейчас городового кликну!

Подростки обернулись. Увидев даму в приличном платье, но с лицом, не обещающим ничего хорошего, они все трое одновременно плюнули, обменялись хищными взглядами и нехотя растворились в туманном переулке. Я подошла к избитому. Тот попытался встать, но покачнулся. Лицо парнишки было похоже на сырой бифштекс, глаз заплыл, из разбитой губы сочилась кровь.

— Пойдём-ка со мной, горе луковое, — я взяла страдальца за локоть. Он дёрнулся, дико озираясь. — Не бойся, не в участок. Умоем тебя, чаем напоим, а там решим, что с тобой делать.

В типографии Фомич, ворча что-то о «приюте для сирых и убогих», принялся за дело. Он смочил тряпицу в холодной воде, достал какую-то вонючую мазь и начал методично оттирать грязь и кровь с лица паренька.

— Это малолетние бандиты, Лизавета Платоновна, — пояснил Фомич, качая головой. — Их тут целые стаи бродят. Делят территорию, проверяют, кто чей кусок хлеба у собора перехватил. Видимо, этот парень не на ту улицу забрел. Я отдала Фомичу письмо для «поручика С.», чтобы он нашел надёжного человека для отправки, а сама села напротив юнца.

— Как зовут тебя? — спросила я, ставя перед ним кружку горячего чая.

— Мишкой кличут... — прошелестел он, жадно хватаясь за кружку. — Вы, барыня, не серчайте. Я не вор. Я просто... я письмо одно нёс, а они решили, что в сумке деньги.

— Рассказывай, Мишка. Что за стаи такие? Почему вы дерётесь? Парень вздохнул, и в его единственном видящем глазу отразилась такая тоска, которой не место в пятнадцать лет.

— А куда нам деться, барыня? Большинство из нас — сироты подзаборные. У кого мамка от чахотки преставилась, у кого папка на каторге сгнил. Собираемся мы стайками: не так страшно и теплее не в одиночку. У каждой «артели» свой квартал. На Сенной — одни, у Гостиного двора — другие. Мы новости разносим, поручения мелкие исполняем, иногда — чего греха таить — карманы чистим, если совсем припрёт. А те, что меня били... это «ворысенские». Они не любят, когда кто-то со стороны их хлеб отбивает. Я же просто хотел в вашу газету наняться, слышал, вы платите честно...

Мишка замолчал, уставившись в пол. Его история была типичной для этого города — города контрастов, где под золочёными шпилями в гнилых подвалах росли тысячи таких «Мишек», лишённых имён, будущего и надежды. Я посмотрела на дрожащие руки бедолаги и вдруг поняла: вот она, моя новая армия. Если правильно поставить дело и научить парнишек вместо воровства слушать и смотреть — это получше любого информатора. Никто же на них внимания не обращает. Мои глаза и уши будут на каждой улице, в каждом переулке, где не проедет карета жандарма, но прошмыгнёт такой вот юркий паренёк.

— Значит так, Мишка, — я хлопнула ладонью по столу. — С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. Фомич выдаст тебе чистый картуз и теплую куртку из запасов. Твоя задача — собрать мне десять самых надёжных, самых шустрых ребят, кто знает каждый чердак в этом районе. Вы будете моими «глашатаями». Будете знать всё: кто к кому приехал, кто что продал, о чём шепчутся в подворотнях. Идет?

Мишка посмотрел на меня так, будто я предложила ему стать наследным принцем. В его взгляде вспыхнула такая преданность, что мне стало немного не по себе.

— Идёт, барыня! Клянусь, мы для вас горы свернем!

— А жить будете… — вот тут была заминка… можно было их, конечно, домой привести, но ведь они не будут смирно сидеть у рояля… — Решим с жильем, Мишанька. А вот с этими лучше не связывайся. Говори, что на газету работаешь, — я улыбнулась.