Клара улыбнулась, но всё ещё выглядела испуганной. Я чувствовала себя не лучше. Снять дорожное платье не успели. В дверь постучали, и вошёл Рейнар. Теперь перед ним не склонялись и не объявляли титул. Он закрыл дверь, остался у порога и посмотрел на Клару.

— Оставь нас, пожалуйста.

Девушка перевела взгляд на меня. Только после моего кивка сделала реверанс и вышла в гардеробную, забрав с собой остальных служанок. Мы остались одни.

Рейнар не подошёл. На фоне светлой двери чёрный камзол делал его особенно высоким и чужим. Фамильное кольцо блестело на пальце, серебряная волчья застёжка — у горла. Наследный принц вернулся во дворец.

Мой Рейнар остался где-то в карете. Он снял меч, положил на стол, расстегнул застёжку плаща. Движения были медленными, словно Рейнар готовился не к разговору, а к тяжёлой операции.

— Сначала я должен сказать, что дар лютоволка не является проклятием. Он передаётся в семье по крови. Не каждому, иногда через поколение. Я родился таким. Проклятие появилось позже. Когда мне исполнилось двадцать.

— Что ты сделал?

Он посмотрел в огонь.

— Возвращался с войны. Мы преследовали отряд мятежников, разоривших несколько деревень. Среди пленных оказалась молодая женщина. Я счёл её сообщницей и приказал оставить за воротами крепости вместе с остальными, хотя она просила впустить ребёнка. Ночь была морозной. Утром ребёнок умер.

Слова прозвучали без попытки смягчить вину.

— Женщина была феей?

— Нет. Обычной матерью. Фея Дикой Розы появилась позже, когда мы хоронили погибших. Сказала, что сердце, не различающее приказ и милосердие, однажды станет таким же холодным, как та ночь.

Я подошла ближе.

— Ребёнка можно было спасти?

— Да. Я мог впустить хотя бы детей. Мог проверить каждого пленного. Мог выслушать лекаря. Вместо этого решил, что усталость и порядок важнее чужой жизни.

На его лице не было прежней холодности. Только вина, которую он носил девять лет и не позволял никому облегчить.

— Что сказала фея?

Рейнар медленно вдохнул.

— К тридцати годам сердце застынет окончательно. Я умру. Снять проклятие может любовь, которой не нужны моё лицо, положение или власть. Но этого недостаточно. Я сам должен полюбить настолько, чтобы добровольно отдать жизнь за любимую, не зная, спасёт ли жертва меня.

Комната осталась прежней. В камине треснуло полено, за окном проехала карета, в коридоре прошли слуги. Только мир больше не был прежним.

— Когда тебе исполнится тридцать?

— В апреле.

Четыре месяца. Я вспомнила все его слова о времени, приступы, страх Аларика, поиски женщин и долгие проверки. Вспомнила холодную спальню в Эшворте и то, как под моей ладонью сердце начинало биться ровнее.

— Первые пять лет я искал ту, которая могла бы полюбить меня. Устраивал встречи, балы, поездки. Скрывал титул — ненадолго, потому что его всегда узнавали. Проверял подарками, деньгами, обещаниями. Женщины отвечали на то, что я сам им показывал. Потом я решил, что любви не существует, и перестал искать её. Сесилия появилась уже после.

— И со мной поступил так же.

Рейнар наконец посмотрел на меня.

— Да. Ты не обязана прощать это из-за проклятия. Оно объясняет страх, но не оправдывает жестокость.

Я молчала. Он говорил именно то, что должен был сказать, и от этого было не легче. Рейнар отошёл от камина и остановился передо мной. Отступать дальше он явно не собирался.

— Теперь ты знаешь всё: о титуле, сроке, женщинах, фее и моей вине. На рождественском балу ты согласилась выйти за Рейнара Вулфскара, не зная половины правды.

— Я хочу стать женой мужчины, которого знала в лесном доме, в Эшворте и сегодня. К несчастью, все трое оказались тобой.

— Значит, придётся терпеть всех троих.

Он поцеловал меня — не осторожно и не робко, а с тем сдерживаемым голодом, который всё это время прятался за его неподвижностью. Рейнар прижал меня так крепко, что стало трудно дышать, и только тогда я почувствовала, как напряжение покидает его сильное тело.

— Я не дам тебе пожалеть об ответе, — сказал он, оторвавшись от моих губ.

— Постарайся. Я умею напоминать о невыполненных обещаниях.

Он рассмеялся глухо, почти беззвучно. Я положила ладонь на его грудь. Сердце было тёплым.

— И никаких новых тайн.

— Никаких.

Я подняла лицо. Рейнар поцеловал меня медленно и бережно. В этом поцелуе не было просьбы спасти, обещания вечности или попытки забыть страх. Только двое людей, которые наконец стояли друг перед другом без последней лжи.

Когда он отстранился, за дверью раздался осторожный стук.

— Ваше Высочество, — произнёс незнакомый мужской голос. — Хранитель печатей ожидает госпожу Роузвуд с документами.

Рейнар прижался лбом к моему.

— Началось.

Я сняла с его плеча невидимую нитку и поправила ворот.

— Тогда пойдём возвращать моё имя.

Хранитель печатей оказался маленьким сухим человеком по имени сэр Олден Вейл. Его кабинет находился в старом крыле дворца, куда не проникало зимнее солнце. Вдоль стен стояли шкафы с железными дверцами, на столах громоздились книги записей, а воздух пах пылью, кожей и сургучом.

Сэр Олден не поклонился Рейнару ниже положенного и не проявил ко мне ни любопытства, ни сочувствия. Он надел очки, приказал разложить бумаги по датам и начал проверку. Рейнар сел возле окна. Я заняла стул напротив хранителя.

— Ваше Высочество может не присутствовать, — заметил сэр Олден, рассматривая свидетельство о рождении на свет.

— Может, — согласился Рейнар.

И остался на месте. Хранитель проверял бумагу, водяные знаки, подписи и остатки печатей. Сравнивал письма отца с копиями, найденными в королевском архиве. Несколько раз вызывал помощника, требовал принести нужную книгу и сердился, когда тот возвращался недостаточно быстро.

— Этот брачный договор подлинный, — произнёс он наконец. — Пергамент изготовлен королевской мастерской, пошлина уплачена в год заключения брака, подпись судьи совпадает. Но он подтверждает только союз ваших родителей, не вашу личность.

— Для этого есть свидетельство.

— Свидетельство могло принадлежать погибшей девочке.

Вопрос прозвучал холодно, но справедливо.

— Как вы докажете, что не нашли бумаги и не воспользовались чужой историей?

Рейнар подался вперёд. Я остановила его взглядом. Это было моё имя. Значит, отвечать следовало мне.

— Я помню дом Розвудов, хотя мне было десять, когда Нора увезла меня. В западной детской на оконной раме вырезана буква «Э». Я сделала её ножом для фруктов и свалила вину на сына садовника. В семейной часовне за третьей доской возле алтаря спрятана жестяная лошадка моего отца. Он играл ею в детстве и однажды показал мне тайник. В библиотеке есть потайной шкаф за атласом морей. Мать хранила там письма, которые не хотел видеть дед.

Перо хранителя остановилось.

— О тайном шкафе упоминалось в описи после смерти леди Амалии. Он оказался пуст.

— Потому что Нора забрала письма. Они лежат перед вами.

Сэр Олден посмотрел на перевязанный шёлковой лентой свёрток.

— Кто ещё знал о тайнике?

— Мать, отец, Нора и, возможно, человек, писавший эти письма.

— Вы знаете, кто?

— Нет. Маменька никогда не позволяла читать чужую переписку.

Он задал десятки вопросов. Как выглядела спальня матери. Какая песня играла на музыкальной шкатулке. Кто преподавал мне чтение. На какой ноге хромал старый управляющий. Я отвечала не на всё. Некоторые воспоминания исчезли, другие смешались с годами жизни в лесу. Когда не знала, говорила прямо. Сэр Олден отмечал и ответы, и отказы.

Затем раскрыл медальон.

— Этот портрет леди Амалии написан придворным миниатюристом Лоренсом Гейлом. Подпись спрятана под оправой. Копий существовало три. Одна принадлежала супругу, одна — матери леди Амалии, третья оставалась у художника. Все считались утраченными.

— Медальон был у Норы.