Судья приехал на следующий день вместе с писцом и двумя людьми в серых мундирах. Допрос проходил в кабинете леди Элеоноры. Я выбрала его сама: в этой комнате женщины лечили, учили и принимали решения задолго до моего появления. Портрет покойной хозяйки висел над камином, а записи маменьки лежали рядом с её гербариями.

Рейнар остался в малой библиотеке. Я слышала, как он ходит за стеной. Шаги не прекращались почти весь разговор.

Судья оказался пожилым мужчиной с красными веками и неожиданно мягким голосом. Он не требовал описывать лишнее, не спрашивал, чем я спровоцировала Седрика, и позволял делать паузы. Писец записал мои слова, показания соседей, состояние платья и следы в доме. Когда всё закончилось, я поставила подпись настоящим именем, которое продолжала скрывать от большинства людей:«Элиза Розвуд, известная как Элиза Мур» .

Судья прочитал и поднял брови.

— Род Розвудов из Саутмирской долины?

— Да.

Он хотел спросить ещё, но я покачала головой.

— Это отдельное дело.

— Понимаю.

Сомневаюсь, что понимал, однако не настаивал.

Седрика задержали к вечеру. Рейнар не поехал с людьми и не приказал привезти обвиняемого в Эшворт. Он передал дело судье и остался в доме, как обещал. Я узнала об аресте от Гидеона: сэр Харроу попытался сослаться на брачную договорённость, но предъявленный им документ оказался тем самым черновиком, который я никогда не подписывала.

— Он будет настаивать, что вы дали устное согласие, — предупредил управляющий.

— Пусть настаивает. Вся деревня слышала мои отказы.

— Именно поэтому показаний достаточно.

После разговора я нашла Рейнара в зимнем саду. Он стоял у пустого фонтана и срезал почерневшие ветви роз — занятие, которым обычно занимался садовник. Возле сапог лежала целая охапка.

— Вы испортили куст, — сказала я вместо приветствия.

Рейнар оглядел секатор.

— Садовник велел срезать всё мёртвое.

— Над внешней почкой, под углом. Вы оставили слишком длинные концы. Весной они начнут гнить.

— Мне казалось, растения менее требовательны, чем люди.

— Они просто не умеют жаловаться вслух.

Я взяла секатор и показала правильный срез. Рейнар наблюдал внимательно, не пытаясь забрать инструмент или доказать, что знает лучше.

— Седрика задержали, — произнесла я.

— Знаю.

— Благодарю, что не поехали.

— Мне хотелось сломать ему вторую руку, — добавил он после паузы. — Но это тоже означало бы решить за вас, какой должна быть справедливость.

Я сделала ещё один срез.

— И поэтому вы напали на розы?

— Они оказались ближе.

— В следующий раз выбирайте дрова. От них хотя бы есть польза.

Он улыбнулся — не обаятельно и не победно, а почти устало.

— Запомню.

Следующая неделя прошла без громких разговоров. Рейнар держал обещания с раздражающей точностью. Если хотел войти в мои комнаты, посылал Клару или стучал в наружную дверь. Смежной не пользовался вовсе. Утром справлялся о колене у сестры Агнес, а не у меня. Не спрашивал о Джулиане, хотя доктор дважды присылал записки с просьбой о встрече. Я не ответила: после его поцелуя и лжи о письмах мне требовалось время.

Рейнар вернул мне работу в лазарете без новых отчётов, но сам начал читать те, что уже получил. На полях появились вопросы о стоимости лекарств, вентиляции палат и жалованье помощниц. Ни одной колкости. Когда я написала, что прачечной нужен второй котёл для кипячения белья, его установили через два дня. Когда попросила нанять женщину для ночных дежурств, Гидеон нашёл трёх кандидаток.

Иногда мы встречались за столом. Рейнар больше не садился напротив, чтобы следить за каждым выражением лица, и не превращал разговор в испытание. Спрашивал о больных, рассказывал о деревнях, спорил с Бесс о количестве соли. Несколько раз я ловила его взгляд на своих губах. Он сразу отводил глаза.

Это было почти хуже прежней дерзости.

Я помнила поцелуй у озера. Помнила спальню, его тело надо мной и собственное желание. Оно не исчезло вместе с обидой. Оно жило отдельно от рассудка и всякий раз просыпалось, когда Рейнар подходил слишком близко или протягивал руку через стол. Теперь он не касался даже случайно, и мне пришлось признать неприятную правду: я скучала по прикосновениям мужчины, которого ещё не простила.

Однажды вечером в кабинете леди Элеоноры раздался стук. Рейнар стоял в коридоре, держа в руках мой отчёт о лазарете. Тот самый, ради которого я вошла в его спальню.

— Можно?

Я отступила. Он вошёл, положил бумаги на стол и не сел, пока я не указала на кресло. За окнами шёл мокрый снег. В камине потрескивали яблоневые поленья, на подоконнике сохли пучки шалфея.

— Я прочёл отчёт, — начал Рейнар. — Дважды.

— Сочувствую.

— Вы изменили работу лазарета за месяц больше, чем прежний управляющий за пять лет. Расходы выросли, но смертность после операций снизилась. Бесс утверждает, что новое меню обходится дешевле прежнего, хотя я подозреваю её в сговоре.

— Бесс не вступает в сговоры. Она захватывает власть открыто.

— Это объясняет многое.

Мы оба улыбнулись, и на мгновение стало легко. Потом Рейнар посмотрел на отчёт, провёл пальцами по тесьме и посерьёзнел.

— Я пришёл не ради бумаг.

Я ждала этих слов с замиранием серца. Он поднялся. Не приблизился, хотя расстояние между нами можно было преодолеть одним шагом.

— Вы сказали у озера, что я показываю душу маленькими кусками и наказываю человека, если он не угадывает остальное. Это правда. Я годами искал в людях худшее и считал себя умным, когда находил. С вами поступил так же.

Голос звучал ровно, но каждое слово давалось ему тяжело.

— Я солгал о себе в вашем доме. Отдавал приказы там, где был гостем. Привёз вас в Эшворт, не объяснив, куда и зачем. Позволил Сесилии унижать вас и сам использовал её близость, чтобы вызвать ревность. Проверял подарками, деньгами и положением, будто ваше достоинство нуждалось в моём подтверждении. А когда увидел вас с Мерсером, поверил собственному страху охотнее, чем вам.

Он сделал паузу. Я не помогала.

— За ужином я намеренно говорил то, что должно было причинить боль. Не потому, что вы дали повод. Не потому, что Мерсер поцеловал вас. Не из-за прошлого и не из-за того, каким меня сделали чужие женщины. Я выбрал жестокость сам. Это моя вина.

В комнате стало очень тихо.

Именно этих слов мне не хватало. Без «но», без объяснения страха, ревности или дурного опыта. Простая вина, которую он не перекладывал ни на кого.

— Я не прошу забыть, — продолжил Рейнар. — Не прошу остаться, ответить на мои чувства или поверить обещанию только потому, что оно красиво звучит. Я хотел сказать: простите меня. За каждую проверку. За унижение. За то, что заставил вас чувствовать себя чужой в доме, куда сам привёз.

Он поклонился. Не светским движением хозяина перед гостьей, а глубоко и серьёзно.

— Я был неправ.

Сердце сжалось. Простить хотелось слишком сильно, и именно поэтому я не торопилась.

— Извинение не отменит случившегося.

— Я понимаю всю серьезность своих поступков и готов понести заслуженное наказание.

— Я всё ещё не доверяю вам и могу уехать.

На этот раз ответ дался ему не сразу. Рейнар выпрямился, посмотрел мне в глаза и произнёс:

— Знаю.

Одно слово прозвучало почти без голоса, но он сказал.

Я подошла к столу, коснулась отчёта и заметила на верхнем листе его пометки. Вопросы были написаны аккуратно, без приказов. Возле статьи о новом котле стояло: «исполнено». Возле жалованья помощниц: «увеличить с зимнего квартала». В самом конце: «Спросить госпожу Мур, что ещё требуется».

— Почему вы поселили меня рядом со своей спальней? — спросила я.

Рейнар замер.

— Вы могли выбрать любое гостевое крыло. Почему эти комнаты?

Он посмотрел в сторону, будто ответ находился среди гербариев его матери.

— Потому что хотел знать, что вы рядом.

— Ещё до того, как мы приехали?