— Я способна поговорить с леди Сесилией без вашей защиты.

— Я и не сомневался в вашей смелости.

— Тогда не вмешивайтесь.

Он сжал перчатки, но остался у двери. Сесилия усмехнулась.

— Какая перемена. Ещё вчера ты пытался решить, кому позволено дарить ей книги. Сегодня уже исполняешь распоряжения.

— Я не давал вам права обсуждать то, что произошло ночью.

— А мне не требовалось право, чтобы увидеть.

— Уходите, Сесилия.

— Разумеется. Вы ведь уже выбрали, с кем завтракать.

Она направилась к двери, но возле Рейнара остановилась.

— Только не обманывай её дольше, чем обманывал меня. Если решил сменить женщину, найди смелость сначала закончить прежнюю связь.

В его лице что-то дрогнуло. Сесилия не дождалась ответа, вышла в его гостиную и закрыла дверь со своей стороны. Мы остались вдвоём. При дневном свете Рейнар снова выглядел хозяином Эшворта, а не мужчиной, лежавшим надо мной в темноте. Только его взгляд время от времени опускался к моим губам.

— Я хотел поговорить, — начал он.

— Сначала поговорите с ней.

— Элиза…

— Она права хотя бы в одном. Нельзя требовать от меня ответа о Джулиане, пока Сесилия входит в вашу спальню без стука.

Рейнар побледнел, но не стал оправдываться.

— Я поговорю.

— Не ради меня. Ради женщины, отдавшей вам семь лет.

Он коротко кивнул. Возле порога задержался и посмотрел на незапертую дверь.

— Вы оставили её открытой.

— Забыла.

— Хотите, чтобы я закрыл?

Я должна была ответить утвердительно. Вместо этого посмотрела на него и произнесла:

— Когда уйдёте.

Рейнар понял всё, что я не сумела сказать прямо. Он прошёл в свои комнаты и тихо притворил дверь, не поворачивая ключа.

Октябрь вошёл в Эшворт тихо. Сначала пожелтели липы возле озера. Потом утренний туман перестал рассеиваться к завтраку, садовые дорожки укрыли мокрые листья, а в спальне пришлось разжигать камин ещё до рассвета. Оранжерейные растения перенесли под стекло. В лазарете прибавилось простуженных, на кухне начали сушить яблоки и готовить бочки для засолки мяса.

Прошёл почти месяц после ночи, когда я впервые открыла смежную дверь.

Рейнар сдержал обещание ждать. По крайней мере, не спрашивал снова, какую жизнь я выбрала. Он больше не устраивал проверок с драгоценностями и не смеялся над деревенскими привычками. За столом держался сдержанно, иногда почти холодно. Если мы встречались в библиотеке, здоровался и уходил к другим полкам. Если приходил в лазарет, говорил только с сестрой Агнес.

Это должно было принести облегчение. Вместо него возникла пустота. Я скучала по нашим спорам, по внезапным улыбкам и даже по невозможной уверенности, с которой он брался за любое дело. Иногда слышала ночью шаги в саду и подходила к окну. Рейнар по-прежнему проверял караулы. Теперь он ни разу не поднимал голову к моим окнам.

Сесилия оставалась в Эшворте. Они вместе выезжали верхом, принимали соседей и обсуждали столичные новости. Я не знала, продолжала ли она приходить в его спальню. Иногда за смежной стеной до глубокой ночи звучали голоса, иногда стояла тишина, но спрашивать я не собиралась. Я научилась уходить в кабинет леди Элеоноры до того, как воображение принималось дорисовывать то, чего я не видела.

Джулиан приезжал дважды в неделю.

Рядом с ним всё было проще. Мы работали, говорили о книгах, спорили о лекарствах. Он не повторял признания у озера и не требовал ответа. Иногда привозил небольшие подарки для лазарета. Один раз — пакет настоящего китайского чая для меня. Я приняла его и угостила сестру Агнес, которая объявила вкус «подозрительно цветочным», но выпила две чашки.

И всё же странности не исчезли.

Джулиан продолжал отправлять письма через незнакомых всадников. Один приезжал в сером плаще. Увидев меня возле садовых ворот, мужчина отвернулся и закрыл лицо воротником. Доктор объяснил, что посылает отчёты состоятельному пациенту, желающему сохранить болезнь в тайне.

— Почему у всех писем чёрный сургуч? — спросила я.

— Другого не было под рукой.

— В прошлый раз вы запечатали письмо в Харроуфилде тем же воском.

Он улыбнулся.

— Вы замечаете больше, чем полезно для душевного покоя.

— Мне уже говорили.

— Рейнар?

— Маменька.

Джулиан отвёл глаза. Разговор закончился, но ответ я не получила.

В середине месяца Гидеон уехал в столицу. Перед отъездом долго разговаривал с Рейнаром за закрытой дверью. На следующий день охрану удвоили, а западные ворота заперли после заката. Слугам объяснили, что в окрестностях появились браконьеры. Никто не верил.

Рейнар стал ещё молчаливее. Дважды уезжал до рассвета и возвращался ночью. На его столе появлялись письма с герцогскими печатями, которые он сжигал сразу после прочтения. Я видела только обрывки, не знала содержания и не имела права спрашивать.

Каждый в Эшворте что-то скрывал. Кроме Сесилии. Она открыто скучала, открыто злилась на Рейнара и однажды за завтраком объявила, что если мужчины продолжат запираться с государственными тайнами, женщины устроят собственный заговор с картами и вином. Предложение прозвучало весело, но теперь я уже знала: Сесилия редко затевала развлечения без второй цели.

— Вы присоединитесь? — спросила она меня.

— Если в заговоре будет ужин.

— Обязательно. Революции на пустой желудок заканчиваются слишком быстро.

В тот вечер мы действительно играли в карты. Сесилия жульничала, Клара подсказывала мне из-за кресла, госпожа Марш делала вид, что зашла проверить свечи, и осталась на три партии. Между ставками леди Вейн непринуждённо расспрашивала меня о Джулиане: нравится ли мне его дом, говорил ли он о женитьбе, смогла бы я жить в Харроуфилде. Каждый вопрос она сопровождала шуткой, и потому отвечать серьёзно казалось смешным, а отказываться — подозрительным.

— Доктор Мерсер пока не предлагал мне осматривать его дом как будущей хозяйке, — сказала я наконец, кладя карту на стол. — Если это случится, обещаю заказать вам письменный отчёт о шторах и количестве кладовых.

— О, шторы меня не интересуют, — протянула Сесилия, собирая взятку. — А вот выражение лица Рейнара, когда доктор сделает предложение, я бы с удовольствием сохранила в рамке.

Рейнар появился около полуночи как раз на последних словах. Увидев нас за столом с пустой бутылкой вина, он остановился на пороге. Я не знала, сколько успел услышать, но Сесилия знала наверняка и улыбнулась ему с невинностью кошки возле разбитого кувшина.

— Что происходит?

— Женское восстание, — сообщила Сесилия. — Ты опоздал. Эшворт уже принадлежит нам.

Он посмотрел на выигранную мною горсть медяков.

— Цена оказалась невысока.

— Управлять им всё равно дорого, — сказала я. — Можете оставить себе хозяйственные счета.

Наши взгляды встретились. На мгновение в его лице появилась прежняя улыбка. Потом Рейнар вспомнил о расстоянии между нами и отвернулся.

— Не сидите допоздна. Утром обещали мороз.

Он ушёл. Сесилия проводила его взглядом.

— Упрямый осёл, — произнесла она и раздала новую партию. — Впрочем, ревность лечит мужскую медлительность лучше любого лекарства.

Я сказала, что не желаю быть лекарством от чужого упрямства. Сесилия только рассмеялась и перевела разговор на карты, уже добившись главного: имя Джулиана ушло вслед за Рейнаром.

Первый серьёзный холод пришёл в последние дни октября. Озеро у берега затянулось тонким стеклом, трава хрустела под ногами, дыхание превращалось в пар. Сестра Агнес велела собрать последние корни до того, как земля промёрзнет.

Джулиан приехал после обеда. Осмотрел больных, привёз лекарства и предложил помочь в саду. Мы работали вдвоём: Агнес ушла к роженице в деревню, Нед выздоровел и вернулся на кухню.

Доктор был необычно молчалив. Несколько раз начинал говорить, но отвлекался на корни или ящики. Я решила не ждать.

— Кто получает ваши письма?

Лопата в его руке остановилась.