— Почему отчёт понадобился именно сейчас? — спросила я, перелистывая журнал.

Госпожа Марш посмотрела на меня поверх очков.

— Молодой господин сказал, что желает знать, чем вы заняты с утра до вечера.

— Это не хозяйственная причина.

— Разумеется. Но он добавил расходы на маковый сироп, и распоряжение сразу стало выглядеть официальнее.

Экономка произнесла это без улыбки, хотя в глазах мелькнуло сухое веселье. Я решила не выяснять, собирался ли Рейнар проверить лазарет или просто придумал повод удержать меня за письменным столом в день очередного приезда Джулиана.

Доктор действительно приехал после полудня. Привёз банку редкой мази, упаковку хорошей бумаги и увеличительное стекло в латунной оправе, которым удобно было рассматривать повреждения кожи. Я сперва отказалась от двух последних вещей. Джулиан заметил, что бумага предназначена для лазаретных записей, а стекло всё равно останется у сестры Агнес, и поставил оба подарка в шкаф прежде, чем я придумала новое возражение.

Рейнар появился через несколько минут. Он вошёл без предупреждения, выслушал доклад о больных и осмотрел шкаф так внимательно, будто ожидал найти там самого доктора, сложенного между бинтами. Увидев латунную лупу, взял её двумя пальцами.

— Новая?

— Доктор Мерсер привёз для осмотра ран, — ответила я.

— Как предусмотрительно.-хмыкнул он.

— Именно это вы сказали о семенах.-холодно ответила не отрывая взгляда от Рейнара.

— Значит, доктор сохраняет постоянство.

Он положил стекло обратно, но сделал это с такой осторожностью, словно вещь могла его укусить. Потом напомнил об отчёте и ушёл, не спросив, приехал ли Джулиан сегодня и долго ли собирается оставаться. Спрашивать не требовалось: карета стояла перед главным входом, а сам доктор разговаривал с сестрой Агнес за соседней дверью.

Отчёт оказался длиннее, чем я предполагала. Одни расходы пришлось сверять с книгами госпожи Марш, другие — с кухонными счетами. Сестра Агнес писала названия лекарств сокращённо, Бесс записывала вес крупы мерками, понятными только ей самой, а старый журнал лазарета и вовсе утверждал, что за прошлую зиму больные употребили три четверти мешка корицы и ни одной свечи.

К ужину я закончила только первую половину. После еды вернулась в кабинет леди Элеоноры и продолжила работу. Один за другим стихали голоса в галереях, гасли лампы, закрывались двери. Клара дважды заглядывала напомнить о времени. В третий раз пришла с подносом и поставила рядом с чернильницей чайник, хлеб с сыром и яблоко.

— Если молодой господин требует отчёт такой толщины, пусть хотя бы оплатит свечи, — проворчала она, снимая нагар со второго подсвечника. — И новые глаза для вас закажет.

— Осталось немного. Не волнуюся, иди спать, у тебя был тяжелый день.

— Вы говорили то же самое час назад.

Она была права. Когда я наконец поставила последнюю точку, часы в восточной галерее пробили половину двенадцатого. В доме стояла глубокая ночная тишина. Я собрала листы, перевязала их тесьмой и унесла в свои комнаты, намереваясь передать Рейнару утром.

Клара успела приготовить воду и разжечь камин. Она помогла мне распустить волосы, но от услуг при переодевании я отказалась и отправила девушку спать. Сняв платье и корсет, я надела одну из новых ночных рубашек — длинную, закрытую у горла, с мелкой вышивкой по вороту и запястьям. Тонкое полотно было мягче всего, что мне приходилось носить прежде. Распущенные волосы ещё хранили следы тугой косы и тяжёлой волной падали почти до талии.

Я умылась, погасила лишние свечи и уже собиралась лечь, когда заметила отчёт на письменном столе.

Утром Рейнар уезжал до рассвета. Госпожа Марш предупредила, что он вернётся только через два дня. Можно было оставить бумаги Гидеону или положить возле смежной двери. Но после потраченного вечера мне вдруг захотелось исполнить нелепое распоряжение без единого дня промедления.

Выходить в коридор в ночной рубашке было невозможно. Оставалась смежная дверь.

Я смотрела на неё дольше, чем требовало простое решение. С моего приезда ключ оставался повёрнут в замке. За этой дверью Сесилия смеялась, Рейнар говорил с нею тихим голосом, а я лежала без сна и убеждала себя, что чужая близость не может причинить мне боли. Потом появились ночные прогулки по библиотеке, тяжёлые поиски, его камзол на моих плечах и разговоры через закрытое дерево.

Теперь открыть предстояло мне.

Я взяла отчёт, повернула ключ и осторожно нажала на ручку. Дверь подалась без скрипа.

За ней находилась небольшая тёмная гостиная. Огонь в камине почти погас, но на столе горела лампа, освещая раскрытые письма, карту северных владений и серебряную чернильницу в виде волчьей головы. Возле стены стоял диван, напротив — оружейный шкаф. Всё выглядело строго, почти по-военному. Ни шёлковых подушек, ни духов, ни других следов Сесилии я не увидела.

Дальняя дверь была приоткрыта. За нею располагалась спальня Рейнара.

Я знала, что не должна входить. Достаточно оставить бумаги на столе и уйти тем же путём. Но из глубины комнат донёсся плеск воды. Значит, Рейнар ещё не спал и отчёт можно было отдать лично.

Такое объяснение показалось разумным ровно до той минуты, пока я не переступила порог спальни.

Комната оказалась большой и неожиданно простой. Высокая кровать под тёмно-синим пологом, два кресла возле камина, дорожный сундук, оружейная стойка и тяжёлый письменный стол. Над камином висел портрет леди Элеоноры с мальчиком лет восьми, серьёзно державшим ладонь на голове чёрного пса. На спинке кресла лежал сюртук Рейнара, рядом — перевязь с мечом. Простыни были откинуты, но постель оставалась нетронутой.

Я подошла к столу и положила отчёт поверх закрытой папки. В тот же миг дверь купальной комнаты открылась. Рейнар вошёл, вытирая волосы полотенцем, и остановился.

На нём были только свободные тёмные штаны, завязанные низко на талии. Грудь и плечи оставались обнажёнными, влажная кожа блестела в свете камина. По боку тянулись старые белые шрамы, на спине едва заметно розовели следы медвежьих когтей. Капли воды стекали из волос по шее, задерживались в тёмной поросли на груди и исчезали ниже пояса.

Я видела его раздетым во время лечения. Тогда передо мной лежал раненый человек, которого требовалось зашить, напоить и заставить дышать. Сейчас Рейнар был здоров, стоял на собственных ногах и смотрел на меня так, что все медицинские знания разом покинули голову.

Он тоже молчал.

Его взгляд медленно прошёл по моим распущенным волосам, закрытому вороту ночной рубашки, босым ступням, выглядывавшим из-под подола. Рубашка не была нескромной, но в ней я почувствовала себя обнажённее, чем в купальне: тонкое полотно повторяло линии тела, а волосы и отсутствие корсета превращали меня не в лекарку или гостью, а просто в женщину, вошедшую ночью в спальню мужчины.

— Элиза, — произнёс он наконец.

Имя прозвучало хрипло. Рейнар опустил полотенце, но не сделал ни шага.

— Я принесла отчёт.

Я указала на стол, словно несколько связанных листов могли объяснить ночную рубашку, распущенные волосы и открытую смежную дверь.

— Сейчас?

— Вы уезжаете утром.

— Его можно было передать Гидеону.

— Можно.

— Или оставить в гостиной.

— Я уже здесь, Рейнар.

На его лице появилось выражение человека, которому это обстоятельство причиняло одновременно удовольствие и мучение.

— Вижу.

Я собиралась пожелать спокойной ночи и уйти. Вместо этого задержалась возле стола, глядя куда угодно, только не на обнажённую грудь. Рейнар бросил полотенце на кресло и подошёл ближе. От него пахло чистой водой, мылом и чем-то тёплым, принадлежащим только ему.

— Мерсер снова привёз вам подарок, — сказал он.

Вот, значит, о чём мы будем говорить в полночь.

— Лупу для лазарета и бумагу для записей.

— Семена тоже были для сада. Книга — для науки. Инструменты — для больных. Удобно ухаживать за женщиной, называя каждый подарок служением человечеству.