«Я не родила тебя, девочка моя, но каждый день благодарила судьбу, что стала твоей матерью. Не живи из одной благодарности мне. Когда придёт время, выбери собственную жизнь — даже если для этого придётся оставить нашу».

Я прочитала последние строки трижды. Потом сложила письмо, прижала к губам и позволила себе плакать. Недолго. Не потому, что боль стала меньше, а потому, что снаружи ждала дорога. Через час сундук и кофр стояли возле кареты. Я собрала две корзины трав, хирургический ящик, банки с мазями и мешочки семян. Рыжка бегала вокруг вещей, не понимая, почему дом выворачивают наружу. Коза осталась у госпожи Элмер: Фин примчался по первой записке, получил ключ и торжественную обязанность кормить её до нашего возвращения.

— Вы вернётесь? — спросил он, поглядывая на вооружённых людей.

— Конечно.

Я ответила слишком быстро. Фин, к счастью, поверил. Гидеон отдал ему две серебряные монеты за работу, но мальчик отказался и посмотрел на меня.

— Элиза платит яблоками.

— Тогда получишь яблоки, — сказала я. — Серебро оставь на новую крышу матери.

Он подумал и всё-таки взял монеты. Перед отъездом я обошла дом. Закрыла окна, убрала угли из печи, накрыла мебель полотном. В лечебнице каждая банка стояла на своём месте, будто завтра утром снова придут люди. На кухонном столе осталась царапина от разбитой кружки. Буфет держался на новой петле, поставленной Рейнаром.

Во дворе я подошла к восточной яблоне. Земля над могилой маменьки потемнела после дождя. На камнях лежали свежие листья. Я опустилась на колени, убрала их и поправила маленький деревянный крест.

— Я не знаю, когда вернусь, — сказала я. — Но вернусь обязательно.

Ветер прошёл по саду и качнул ветви. Одно яблоко упало рядом, мягко ударившись о землю.

Маменька не ответила. Мёртвые вообще редко давали советы вовремя. Приходилось вспоминать старые и надеяться, что понял правильно. Я положила ладонь на землю, затем поднялась. Рейнар ждал у калитки. Не подходил и не торопил. Когда я вернулась, он взял ключ от дома, но сразу вложил обратно в мою ладонь.

— Оставьте у себя.

— Вы сказали, за вещами вернутся ваши люди.

— Только вместе с вами или по вашему письменному распоряжению.

Я сжала ключ. После Седрика простое признание моего права оказалось почти подарком.

— Рейнар.

— Да?

— Кто вы?

Он посмотрел на чёрную карету, на Гидеона, делавшего вид, что проверяет ремни, и на всадников у дороги.

— Не тот человек, за которого себя выдавал.

— Это я уже поняла.

— Моей семье принадлежат Эшворт и несколько земель севернее. Я служу короне и большую часть жизни провёл при дворе или в армии.

— Вы дворянин.

— Да.

— Насколько знатный?

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Достаточно, чтобы Гидеон считал мои исчезновения государственной бедой.

— Это не ответ.

— Другого пока не дам.

Я ждала раздражения, но его не было. Рейнар признавал, что скрывает правду, и не пытался украсить молчание ложью.

— Почему?

— Потому что моё имя привлекает людей опаснее Харроу. Пока я не понимаю, кто устроил охоту, меньше знающих — меньше целей.

— Ваши люди знают меня.

— Только как женщину, которая спасла мою жизнь.

— Седрик знает, где я живу.

— Поэтому вы едете со мной.

Он снова произнёс это как решённое, но тут же исправился:

— Если всё ещё согласны.

Я посмотрела на закрытый дом. Остаться хотелось каждой частью души, привыкшей к этим стенам. Но маменькино письмо лежало в сундуке. «Выбери собственную жизнь — даже если придётся оставить нашу».

— Согласна, — сказала я.

Гидеон открыл дверцу кареты.

Внутри оказалось просторнее, чем в некоторых деревенских комнатах. Сиденья обиты тёмно-синим бархатом, окна закрывались шёлковыми занавесками, под ногами лежала меховая полость. В стенку был встроен маленький дорожный шкафчик с графином воды, стаканами и серебряной коробкой для еды.

Рыжка запрыгнула первой, обнюхала каждый угол и заняла лучшее место.

— Её следовало представить Гидеону, — заметил Рейнар, садясь напротив меня.

— Она не любит церемоний.

— Это заметно.

Карета тронулась. Через окно я увидела дом, яблони и крест под восточным деревом. Всё уменьшалось, пока дорога не повернула и лес не закрыл мою прежнюю жизнь.

Я не плакала. Слёзы уже ничего не меняли, а напротив сидел мужчина, которому я не хотела показывать, как сильно боюсь.

Рейнар тоже молчал. Серебряный волк на его плаще покачивался в такт колёсам. Меч лежал вдоль сиденья, одна рука покоилась на рукояти. Он снова выглядел чужим — не тем человеком, который резал репу и спал рядом у очага, а господином чёрной кареты и вооружённых всадников.

Через несколько миль Гидеон пересел к нам. Рыжка уступила ему угол только после долгих переговоров и половины мясного пирожка.

— Докладывайте, — велел Рейнар.

Гидеон посмотрел на меня.

— Госпожа Мур знает о нападении, — сказал Рейнар. — Но не называйте имён, которых ей пока знать не следует.

— Очень удобно, — заметила я. — Теперь я заранее предупреждена, что половина рассказа будет скрыта.

— Так честнее, чем выдавать половину за целое.

Возразить было трудно. Гидеон рассказал об охоте. Рейнар выехал с отрядом ранним утром, отделился от людей во время погони и оказался у оврага. Кто-то перерезал подпругу, вспугнул коня и заранее выгнал к дороге раненого медведя. Когда Аргус вернулся без всадника, поиски начались немедленно.

— Почему вы решили, что медведя выгнали намеренно? — спросила я.

— На шкуре остались следы копий и собачьих укусов, — ответил Гидеон. — Зверя долго преследовали. Он был обезумевшим от боли.

Я вспомнила бурые волоски в ранах Рейнара и собственное удивление: сытый медведь в конце лета редко нападал на человека.

— Значит, вас пытались убить, — произнесла я.

Рейнар смотрел в окно.

— Похоже на то.

— И вы говорите об этом так, будто обсуждаете дождь.

— Дождь тоже способен убить, если достаточно долго находиться под ним.

— Кто мог это сделать?

— Пока не знаю.

Он не лгал. По крайней мере, я не услышала привычной гладкости в голосе.

— Серый всадник заходил в Уиткомб, — напомнила я. — Потом кто-то был у моего окна. Если это один человек, он знал, куда вы добрались.

Гидеон нахмурился.

— У дома были следы?

Рейнар коротко рассказал о ночном госте и визите Седрика. Когда речь дошла до нападения, он говорил слишком спокойно. Гидеон слушал, всё сильнее сжимая набалдашник трости.

— Почему Харроу ещё ходит на собственных ногах? — спросил он.

— Элиза попросила остановиться.

— Какая предусмотрительная женщина.

Я не поняла, шутит он или говорит серьёзно.

— Договор сохранили? — продолжил Гидеон.

— Да.

— Платье?

— Тоже.

Он кивнул.

— Хорошо. В Эшворте с вас снимут письменное показание. Без отправки судье, пока сами не решите. Но память следует закрепить раньше, чем чужие люди предложат более удобную версию.

В его рассуждении не было ни мести, ни снисхождения. Только порядок. Я впервые почувствовала, что Седрик может оказаться не единственным человеком, определяющим, какая правда будет услышана.

— Сделаю, — согласилась я.

Рейнар посмотрел на Гидеона.

— Харроу мог быть связан с охотой?

— Не вижу причины.

— Причины иногда существуют раньше, чем мы их замечаем.

— Проверю.

На этом разговор закончился. Гидеон вернулся на козлы, оставив нам корзину с едой. В ней нашлись холодная курица, сыр, белый хлеб, груши и маленькие пирожные с миндалём.

Я взяла одно, разломила и обнаружила внутри абрикосовый джем.

— Ваши люди возят с собой пирожные на поиски пропавших охотников?

— Гидеон считает, что голод мешает дисциплине.

— Разумный человек.

— Не говорите ему. Станет невыносим.

Мы поели. Рейнар отдал мне второе пирожное, утверждая, что не любит сладкого. Я не поверила: он слишком внимательно посмотрел на начинку. Половину я всё-таки положила ему на салфетку.