В общем, ничего удивительного в повышенном внимании к моей персоне не было. Но Павлу пришлось солгать. Не из-за возвращения я не собиралась заводить отношения. Просто мне не нравился никто. Ни здесь, ни дома. Было время, когда ходила на свидания, пыталась разглядеть того самого, разжечь в себе хоть каплю интереса. Но очень быстро приходило отторжение. И я сосредоточилась на работе и своей собаке.

Я хмыкнула, подумав, что и в этом мире пошла тем же путем. Чтобы не тосковать о доме, родителях и Чани, нашла себе новую работу и новую собаку.

В барак я попала, когда уже стемнело. Соседки собирались на очередной вечерник, а я села за бумаги. С Тинто и его друзьями мы встречались вчера вечером, поэтому работы накопилось прилично. Словарики я изучила полностью, и уже понимала общее содержание остальных детских книг. А сейчас составляла собственный словарь. Мои помощники вспоминали слова, а после я искала их в газетах, списке, книжках или письме. И если находила - выписывала в словарь с переводом и транскрипцией.

Местный язык не показался мне слишком сложным. К отсутствию личных местоимений, о котором я когда-то рассказала Эмме, я привыкла быстро. Оно компенсировалось окончаниями и этим было схоже с тем же испанским. Да и в русском без них можно обойтись. «Что говоришь?», «идем в кино с другом», «хочу пить». Вполне понятно.

А вот то, что абсолютно все встреченные мной слова во множественном числе менялись подчас неузнаваемо, дело усложнило. Исключения есть во всех языках. У нас их немного: человек - люди, ребенок - дети... Но местные коверкали все! И оттого я могла не узнать слово в тексте просто потому, что оно стояло во множественном числе.

Но сегодня работа не шла. Что-то мешало, скребло по душе, обжигало глаза слезами. Мама, папа… Наверное, смирились за два с половиной месяца. Или нет… Верю, что они находят поддержку друг в друге и не сдаются. Мне тоже нельзя. Чани… моя дурашливая собака, которой скоро четырнадцать… и породный недуг - слабое сердце. Что если она отказалась от еды? Зачахла?

Про работу я вспоминала реже. Даже если группы распадутся, а преподаватели разбегутся - не страшно. И те, и другие найдут куда пристроиться, а я могу и с нуля начать. Не страшно. Ничего не страшно, кроме того, что можно не вернуться и всю жизнь провести в этом крошечном замкнутом мирке.

В дверь стукнули. Осторожно, несмело.

– Заходите, - крикнула я, гадая, кто это мог быть. Вероятно, мужчина. Женщины ходят друг к другу как к себе домой, и относительное уединение можно найти только в спальнях.

Но это была Хельга. Вошла, огляделась как-то несмело. Разулась и села на край скамьи. Раздеваться она не торопилась, хотя в бараках всегда было тепло.

– Ты за книжками? - спросила я и потянулась к стопке. - Я их скопировала, могу отдать.

– Нет, - Хельга мотнула головой. Сгорбилась, спрятала руки между колен.

Я растерялась. Мы виделись всего однажды, когда я со старостой заходила за книжками. И если Хельга пришла не за ними, то за чем?

– Я могу чем-то помочь? - спросила ее осторожно.

– Мы женаты шестнадцать лет, - тихо сказала Хельга и уставилась на меня. - С Бориславом.

– Я думала, что ты младше, - вырвалось у меня. - Ровесница…

– Мне тридцать шесть, - голос у Хэльги был глухим и неэмоциональным. А сама она какая-то бесцветная. Светлые волосы, светло-серые глаза. Светлая кожа и бескровные губы.

Мы помолчали. Хельга смотрела будто сквозь меня, но так, что выдержать ее взгляд я не могла.

– Томас сказал, что ты учишь язык, чтобы вернуться на Землю.

– Да, - это я произнесла очень твердо.

– Я могу помочь… Хочу… Когда маленькой была, понимала. Сейчас… нет, но что-то помню все равно…

– Очень рада, - сказала я. Придвинула к себе бумаги и нервно стиснула. Мне было неуютно. Как бывает неуютно рядом с тяжело больным или юродивым человеком.

– Мне Крадо песни пел… Их вот помню очень хорошо… И помню про что они…

И она запела. Тихо, печально. Так, что душу стиснуло еще сильнее, чем до ее прихода. Все-таки грустные песни одинаково печальны на всех языках.

Стош-де лор шаргил та биш лирус

Амаду варт лирус

Пар-вадо те дормиа-де

Стош-де шлеф шаргил та биш вис-шу

Амаду мерт вис-шу

Пар-вадо те дормиа-де

Стрш-де неск шаргил та биш чену

Туслу ештар чену

Пар-вадо те дормиа-де

Стош-де энта мэ пэс-танэш-де

Дормиа-де…

– Почему ты решила мне помочь? - я заговорила не сразу, а лишь когда стихло мысленное эхо.

– Мы женаты шестнадцать лет, - повторилась Хельга. - И единственное, о чем я мечтаю… это ребенок от любимого человека.

– Ты боишься рожать здесь? Без нормальной клиники?

– Я бы родила в поле, - вдруг очень осознанно и твердо проговорила Хельга, - но земляне в этом мире не рождаются.

***

Я пошел в цветочную лавку и купил цветы.

Прекрасные свежие цветы.

Для тебя, моя любимая.

Я пошел в лавку одежды и купил там платья.

Красивые модные платья.

Для тебя, моя любимая.

Я пошел в ювелирную лавку и купил там цепочку.

Тяжелую, прочную цепь.

Для тебя, моя любимая.

Я вернулся домой, но не нашел

Тебя, моя любимая.

Де - я, моя

Стош - идти в прошедшем времени

Шаргил - рынок

Лор - цветок, цветочный

Лирус - цветы

Амаду - красивый

Варт - свежий

Биш - покупать в прошедшем времени

Пар - для

Вадо ты, тебя

Шлёф - одежда

Вис - платье

Шу - два

Мерт - новый

Неск - драгоценности

Чену - цепочка, цепь

Туслу - тяжелый

Ештар - толстый, прочный

Пэс - не

Танэш- находить в прошедшем времени

Дормиа - любимая

* стихотврение - это омаж на Jacques Prevert - Pour toi mon amour

В лес я сбежала. Прихватила Чани и ушла, потому что находиться в общем бараке стало невозможно. В спальне тоже не уединишься, на ключ не закроешься. И свои вещи не спрячешь. Чем Хелена и воспользовалась.

Впервые в жизни я чувствовала нечто сродни ненависти. Меня трясло от ярости, от желания придушить мерзавку, испортившую мою работу. Не просто работу. Дело. В которое я вложила и силы, и время. Да я в этот словарь душу вложила! А она сожгла. Сожгла! От этих мыслей кровь закипела, я от души пнула трухлявый пень, и тот разлетелся щепками.

Чани тут же оказалась рядом и беспокойно ткнулась в шею. За три месяца животинка вымахала до приличного пони, но не растеряла щенячьего очарования. И некоторой бестолковости.

– Гуляй, - велела я, после того как кусок мяса исчез в бездонной пасти.

Пошла медленнее. Ничего непоправимого не случилось. Наверное. Я же выучила все книжки едва ли наизусть, песни Хэльги тоже. Но как же жалко словарь! Вряд ли Тинто с компаний вспомнят все заново. Слезы все же пролились. От обиды, растерянности. Что сделала я такого проклятой немке, чтобы так со мной поступить?! А после состроить невинные глаза и сказать, что нашла бумаги на полу. И на кухне как раз розжиг требовался…

– Ты далеко забралась, - Пьер вышел из-за дерева так внезапно, словно научился пользоваться порталами. Чани тут же подскочила, обнюхала мужчину, хлестнула хвостом по бокам и исчезла в кустах.

– Чани выведет, - отмахнулась я, торопливо стирая с щек следы слез. Но Пьер заметил.

– Что случилось? - спросил он, убирая арбалет за спину. - Кто-то обидел?

– Хельга! - я всхлипнула. - Она сожгла мои бумаги с переводами! Все!

Пьер смотрел с беспомощным сочувствием, и оттого плакать хотелось еще больше. Злость прошла, оставив лишь горечь и недоумение. И опустошение. Начинать все заново не было сил. Я побрела куда-то вперед.

– Чем я могу помочь? - Пьер пристроился рядом.

– Придумать, где хранить! - буркнула я. - Чтобы никто не нашел и не испортил!

– Пожалуй, я могу помочь.

– Забирать к себе? Хелена быстро сообразит, кому я отдаю. И подговорит кого-нибудь.