Исправник, прищурившись, посмотрел на Сабурова.

— Ты же мне сам сейчас про орду говорил. То есть, допустишь, чтоб она незамеченной к городу подошла?

— А ты с больной головы на здоровую не перекладывай! — Дмитрий Александрович поднял руку, и в голосе его прорезались металлические нотки. — Я тебе об орде доложил? Доложил. Подробный доклад направил? Направил. Так что имей в виду, Александр Владимирович, если Порхов сожрут — это будет на твоей совести, не на моей. Своё дело я выполнил: разузнал, донёс, предупредил. Дальше — твоя забота. Я и так рисковал бойцами сверх всякой меры, и рисковать ими ещё раз по твоему поручению не собираюсь. У меня люди, а не расходный материал для казённых нужд.

Щукин долго молчал, разглядывая нас обоих тяжёлым и недобрым взглядом, но возражать не стал. Видно, понимал, что переубедить Сабурова в подобном настроении — дело безнадёжное.

— Что ж, — произнёс он наконец сухо. — Значит, так тому и быть. Город подготовить к осаде я на всякий случай прикажу… Но, Сабуров, от тебя я ожидал другого…

— Как и я от тебя, — пробурчал отставной капитан.

Разошлись мы все не слишком довольные друг другом — Сабуров хмурился, Щукин демонстративно углубился в свои бумаги, не удостоив нас прощальным взглядом. Да и я вышел из управы с тяжёлым, неприятным осадком где-то под ложечкой, будто мы все трое только что подписались под чем-то, последствия чего ещё предстояло расхлёбывать.

С Сабуровым мы распрощались у крыльца управы — коротко и без долгих речей. Настроение у обоих было не из лучших, и особо говорить было не о чем.

— Ну, бывай, Дубравин, — сказал он, крепко пожав мне руку. — Даст бог, свидимся ещё, и, надеюсь, при менее хлопотных обстоятельствах.

— Даст бог, — согласился я, хотя в глубине души сильно в этом сомневался. Точнее, в том, что наши пути ещё пересекутся, я был уверен, а вот в том, что обстоятельства при этом станут менее хлопотными — весьма и весьма нет. Не с нашим везением.

— Если что, весточку присылай, — добавил он, уже отворачиваясь. — Мало ли. Мы теперь с тобой, считай, повязаны одной верёвочкой. Такое просто так не забывается.

Я кивнул, соглашаясь, и на мгновение мне подумалось, что за последние недели этот грубоватый и шумный ватажный командир стал мне куда ближе, чем многие из тех, с кем я прежде водил знакомство в Петербурге, — а таких знакомств, признаться, у меня набралось за годы жизни в столице немало.

Вернувшись в гостиницу, я застал Петри, уже распоряжавшегося погрузкой телег. Сабуров выделил мне в провожатые полдесятка ватажников — для сопровождения телег с припасами до самого Малого Днища, — и, распрощавшись с ним, я вместе с Петри и небольшим обозом двинулся домой.

Путь прошёл на удивление быстро и без единого происшествия — ни мертвяка, ни подозрительной тени в придорожных кустах, лишь привычная дорожная тряска да размеренный скрип телег позади.

Ватажники, приданные мне Сабуровым, оказались людьми немногословными, погода стояла ясная, дорога подсохла после недавних дождей, и уже к вечеру впереди показались знакомые очертания частокола, успевшего сделаться для меня родным зрелищем.

Я даже позволил себе на мгновение расслабиться в седле, предвкушая горячий ужин, баньку и, наконец, спокойный сон в собственной постели, не омрачённый ни тряской дилижанса, ни тревожными мыслями о церковных заговорах…

Однако то, что я увидел, приблизившись к воротам, заставило меня резко натянуть поводья, и всякое благодушное предвкушение испарилось в одно мгновение.

Внутри частокола, прямо на деревенской улице, стояли вооружённые люди — незнакомые, чужие, с саблями и пистолями на виду, не таясь. Одеты они были не по-крестьянски и не по-военному — скорее как какая-то полугородская челядь, приказчики или служащие, привыкшие к оружию, но не носящие форму.

Один из них, стоя лицом к лицу с Ерофеичем, размахивал какой-то бумагой, тыча ею старосте едва не в самый нос, и голос его — резкий, самоуверенный — долетал даже до меня, хотя разобрать слова на таком расстоянии я пока не мог.

Ерофеич стоял напротив, бледный, но не отступающий ни на шаг, — вцепился в полы своего армяка обеими руками, будто это могло послужить ему хоть какой-то опорой, — а вокруг них полукругом сгрудились наши мужики. Хмурые, напряжённые, с тем деланным безразличием, каким крестьяне маскируют готовность к драке — кто с топором в руке, будто бы просто держал его по хозяйской надобности и вот-вот собирался идти колоть дрова, кто с вилами, а кто и вовсе с фузеей.

Я насчитал взглядом человек десять чужаков и вдвое больше наших — расклад, при котором любая случайная искра могла обернуться настоящей резнёй прямо на деревенской улице. И, судя по взглядам крестьян, именно это сейчас и должно было случиться.

Внутри всё разом похолодело, а следом тут же вспыхнуло горячей, злой решимостью. Рука сама легла на эфес сабли, и я пришпорил коня, направляя его прямиком в распахнутые ворота.

Кажется, я вернулся как нельзя более вовремя.

Не дожидаясь, пока кто-нибудь попытается меня остановить, я въехал прямо во двор, и конь, недовольно всхрапнув, вклинился между чужаками и нашими мужиками с той бесцеремонностью, что я всегда втайне ценил в его скверном характере.

Толпа расступилась — кто попятился сам, а кого потеснила лошадиная грудь, — и я оказался прямо посередине, глядя сверху вниз то на бледного Ерофеича, то на незнакомца с бумагой в руке.

Петри, ехавший чуть позади, тоже придержал коня у самых ворот, не спеша въезжать внутрь, — и я отметил краем сознания, что охотник явно оценивал обстановку с той же профессиональной цепкостью, с какой оценивал бы засаду в лесу, прикидывая пути отхода и позиции для стрельбы. Хорошая привычка, надо признать, и весьма своевременная.

Сабуровские ватажники, почуяв, что дело пахнет жареным, рассыпались вдоль забора, стараясь разместиться так, чтобы не перекрывать друг другу линию выстрела.

— Так, — произнёс я, обводя взглядом всю эту компанию. — Кто вы такие, чего вам здесь понадобилось и что вообще происходит в моей деревне?

Ерофеич, не дожидаясь, пока я адресую вопрос конкретно ему, тут же шагнул ближе, комкая полу армяка дрожащими пальцами.

— Барин, — выпалил он срывающимся голосом, — да они мужиков наших угонять собрались! Прям с бумагой явились, говорят — по закону, значит, положено!

Я повернулся к незнакомцу — плотному, средних лет мужчине в добротном, хотя и слегка пропылённом сюртуке, судя по виду — не из последних людей в чьей-то свите.

Позади него, чуть поодаль, держались ещё девять или десять человек — все при оружии, все с той развязной уверенностью на лицах, что появляется у слуг, отправленных исполнять волю сильного хозяина и заранее не сомневающихся в успехе предприятия. Двое остались при лошадях за воротами, остальные же расположились полукругом, явно рассчитывая, что численный перевес сам по себе послужит достаточным аргументом в предстоящем разговоре.

— Это действительно так? — осведомился я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже начинало закипать нехорошее предчувствие. — И по какому, позвольте узнать, праву?

Тот, ничуть не смутившись моим появлением, шагнул вперёд и заговорил с явно заученной казённой обстоятельностью.

— Довожу до вашего сведения, — начал он, — что я прибыл по приказу своего хозяина, дабы истребовать долг.

— Долг? — я вскинул брови, не скрывая удивления. — Насколько мне известно, я никому ничего не должен.

— А к вам, ваше благородие, претензий и нет, — хмыкнул он с неприятной снисходительностью. Так обычно разговаривают люди, уверенные в собственной правоте до последней запятой. — Пока нет, — мерзковато улыбнулся он. — Долг числится за Березиным Ильёй Семёновичем, покойным помещиком из Валуек. Двести пятьдесят серебряных рублей. А поскольку долг не погашен, а сам Илья Семёнович преставился, наследников не оставив, остаётся лишь один законный путь — стребовать в счёт долга его выморочное имущество. Каковое, насколько мне доподлинно известно, временно за вами и числится. Крестьяне покойного Березина ведь у вас проживают, не так ли?