— Опять ты, — отец Евстахий устало покачал головой. — Тебя совсем нельзя оставлять без присмотра. Опоздай я на пару секунд — и всё, пиши пропало.

— Он — некромант! — я обличающе вытянул руку в сторону Калинина, лишившегося чувств, и только сейчас понял, как это выглядело. Выжженные остатки ритуального круга, колдовской нож с лопнувшей рукоятью, камень, тускло отсвечивающий остатками зелени у меня на шее — и обличающий жест.

Ну что же, вот ты и добегался, Дубравин. Говорил тебе призрак матери — не лезь, сиди дома. Нет же, спаситель уезда. Не сиделось тебе. Одно радует — на костёр я взойду вместе с Калининым…

— Я знаю, — спокойно сказал отец Евстахий. — Мы за ним и пришли. А сейчас отойди и дай нам забрать этого несчастного грешника.

Мимо меня протиснулись два дюжих монаха и легко подхватили Калинина. Пришедший в себя Сергей Авдотьевич, вскинулся, попытался сопротивляться, глаза снова полыхнули зеленью…

Бум!

Один из монахов коротко ударил некроманта кулаком — и тот снова обмяк в их руках. Вот это удар. Ему бы бычков на бойне бить…

Отец Евстахий пересёк комнату, обошёл круг, стараясь держаться от него подальше, достал откуда-то цепь с тёмным камнем и застегнул её у Калинина на шее.

— Что это такое? — не удержался я.

Евстахий поправил скуфейку.

— Тебя, сын мой, это не касается.

— Я…

— Тебя вообще здесь не было. Ты спал у себя в гостинице. В ней же и проснёшься утром. А как проснёшься, оседлаешь коня, заберёшь с собой бедную сиротку и отправишься в своё Малое Днище, забыв обо всём, что здесь видел. И будешь сидеть там, пока я не скажу.

— Но…

— А будешь спорить — на своей шкуре узнаешь, что это такое, — глаза Евстахия недобро блеснули. — Поверь, тебе не понравится. А там, глядишь, и до костра недалеко. Тебе всё понятно?

Я вздохнул и неохотно кивнул.

— Так точно.

— Вот и хорошо, — отец Евстахий снова превратился в смешного толстенького добрячка. — Тащите в каземат эту мерзость, братья, — приказал он монахам.

Те поволокли Калинина к выходу. Носки его сапог чертили по полу две полосы, руки висели плетьми. Когда его протащили мимо, Сергей Авдотьевич приподнял голову. Водянистые глаза оставались открытыми, но никакого зелёного света в них больше не было.

Я посторонился.

— А ты, сын мой, — Евстахий повернулся ко мне, — делай то, что тебе велено, пока дознаватели не явились. С тобой мы потом поговорим. По душам.

Я снова кивнул, и, набравшись наглости, сделал шаг к ножу, намереваясь забрать его с собой.

— А ну брось! — рыкнул Евстахий, и глаза его снова недобро блеснули. — Это оставь здесь. Не твоё — нечего и руки тянуть. А не то и ту побрякушку, что на шее у тебя болтается, заберу.

— Понял, понял, — я приподнял руки с открытыми ладонями и попятился к двери.

— Чтоб через минуту и духу твоего здесь не было! — рыкнул мне вслед Евстахий.

Спорить я с ним не стал. В конце концов, здесь мои желания полностью совпадали с его приказом. Снова оказаться в гостинице, пожалуй, было моим самым большим желанием. По крайней мере, сейчас.

Вот только до неё нужно было ещё добраться.

Я подобрал с пола свою двустволку и быстро сбежал по лестнице.

Выйдя на крыльцо, я на миг остановился.

Площадь была усеяна телами, напротив крыльца монахи грузили Калинина в чёрную карету без окон, а где-то вдали над лесом разливалось кровавое зарево подступающего рассвета.

Это была чертовски длинная ночь.

Я перезарядил двустволку, спустился с крыльца и быстрым шагом направился к гостинице.