— А кто заявитель? — спросил я. — Уж не Козодоев ли Михаил Васильевич?

— Он самый. А свидетели — его приказчик, которого вы грозились подвергнуть нечеловеческим пыткам и убить страшною смертью, и люди, которые были вместе с ним.

Приказчик за спиной исправника постарался придать лицу оскорблённое выражение. Вышло плохо. На самом деле он выглядел как человек, заранее прикидывающий, успеет ли добежать до ближайшей лошади.

— Понятно, — кивнул я. — Тогда вынужден вам заявить, что упомянутый помещик Козодоев оклеветал меня из мстительных побуждений. А люди его пусть скажут спасибо, что я не выпорол их розгами и собаками не затравил. Виданное ли дело — вламываться с оружием в чужую деревню и хамить дворянину?

Из коляски донеслось возмущённое кряканье.

— Вы мне зубы не заговаривайте, Александр Алексеевич! — снова взвился Щукин. — У Михаила Васильевича имеется официальная долговая расписка помещика Березина, которому раньше принадлежали крестьяне. Так как помещик помер, не оставив наследников, помещик Козодоев…

— Имеет законное право стребовать в счёт уплаты долга оставшееся после Березина имущество, — закончил я за него. — Ну вот пусть катится в Валуйки и там это имущество реквизирует. Там ему самое место. А крестьяне принадлежат мне.

Козодоев тяжело заворочался в коляске, но я не дал ему заговорить.

— Они были признаны выморочным имуществом. В указанный срок по объявлению в записках никто не явился, а я ещё месяц назад оплатил за них налог в государственную казну, — спокойно продолжал я. — Так что действия помещика Козодоева — произвол и беззаконие, вызванные личной неприязнью и желанием мне отомстить.

Исправник прищурился.

Моя непрошибаемая уверенность явно сбила его с толку. Человек, пойманный на укрывательстве беглых, должен был вести себя совсем иначе — юлить, заискивать, пытаться договориться. Я же спокойно стоял напротив него, открыто обвинял заявителя в клевете и, кажется, выглядел совершенно довольным жизнью.

Ещё бы. В кармане у меня лежали сто восемьдесят рублей серебром, превращённые в казённую бумагу. Дороговато за один мятый лист, но сейчас я был готов признать: деньги потрачены не зря.

— Хотите сказать, что и бумага у вас соответствующая имеется? — осторожно спросил Щукин.

— Конечно, — кивнул я. — Я ваши правила уже выучил. Без бумажки ты букашка.

— А что же вы не продемонстрировали её приказчику его благородия, когда он к вам приезжал?

— Потому что вёл он себя так, что я с куда большим удовольствием продемонстрировал бы ему плеть, — буркнул я. — Кто такой этот холоп, чтобы я ему свои бумаги показывал?

Приказчик оскорблённо задохнулся, но снова промолчал. Вчерашняя угроза, судя по всему, приучила его к сдержанности. Полезное качество. Давно следовало обзавестись.

— А меня вы за холопа не считаете, часом? — ядовито поинтересовался исправник. — Мне-то бумагу продемонстрируете?

— Конечно! — я расплылся в улыбке. — О чём речь, Антон Владимирович? Вот, извольте ознакомиться.

Я расстегнул сюртук, достал сложенный вчетверо мятый лист и протянул ему. Щукин развернул бумагу и принялся внимательно читать, едва шевеля губами.

Козодоев не выдержал. Выбравшись из коляски, он едва ли не трусцой подбежал к исправнику и заглянул ему через плечо. По мере чтения его широкое мясистое лицо наливалось кровью, а маленькие глаза становились всё злее.

— Фальшивка! — рявкнул он. — Сфабриковал! Он же плут, повеса и ссыльный! Кому вы верите, Антон Владимирович? Мне или этому…

Михаил Васильевич потянулся за листом, будто пытаясь его выхватить, но Щукин ловко отвёл руку в сторону.

— Я верю официальной и, без сомнения, подлинной печати канцелярии, — процедил исправник, недобро глядя на него. — А ещё верю, что по вашему наущению оторвался ото всех дел и потратил полдня, добираясь в эту глушь. А теперь что выходит, Михаил Васильевич? Выходит, Дубравин прав, и вы его оклеветали?

Козодоев задохнулся от гнева. Его руки сжались в кулаки, грудь тяжело вздымалась. На мгновение мне даже показалось, что сейчас он бросится на исправника, но благоразумие всё-таки победило. Михаил Васильевич резко повернулся ко мне.

— Ты… Ты… Тебе это так с рук не сойдёт! Мы с тобой ещё встретимся! Наглый мальчишка!

Я встретил его взгляд с абсолютным спокойствием.

— Если вы продолжите в том же духе, Михаил Васильевич, то мы с вами встретимся при секундантах на расстоянии двадцати шагов. Того, что вы уже здесь наговорили, вполне достаточно для вызова на дуэль.

Вокруг стало тихо. Даже Щукин перестал шелестеть бумагой. Егеря Козодоева переглянулись. Моя слава, как дуэлянта, шагала впереди меня, и, кажется, никто не сомневался в том, что я способен хладнокровно пристрелить Козодоева. И правильно делали.

— Благодарите Господа, — продолжил я, — что я, во-первых, устал, во-вторых, у меня ещё много дел, а в-третьих… Мне не хочется делать сиротой вашу прекрасную дочь. Так что на вашем месте я бы следил за языком. За уже сказанное вы не извинитесь, это понятно. Но дальше спускать вам подобные выпады я не намерен.

Козодоев смотрел на меня так, будто пытался испепелить взглядом.

— А сейчас прошу покинуть мою землю, — закончил я. — Пока Григорий не спустил собак.

Михаил Васильевич несколько секунд продолжал сверлить меня взглядом, потом шумно фыркнул, развернулся и зашагал к коляске. Его люди без команды начали разбирать поводья и взбираться на коней. Приказчик, к слову, оказался возле своей лошади одним из первых.

Щукин сложил бумагу, вернул мне и мрачно произнёс:

— Впредь, Александр Алексеевич, потрудитесь решать подобные вопросы до того, как дело дойдёт до вооружённого противостояния с властями. Вам повезло, что мы с вами неплохо уже знакомы. А то…

— Непременно, Антон Владимирович, — пообещал я, пряча документ. — В следующий раз буду встречать незваных приказчиков хлебом-солью и сразу показывать им всё содержимое своих карманов.

Исправник посмотрел на меня исподлобья.

— Шутки у вас дурацкие.

— День нынче такой.

Козодоевская коляска развернулась и покатила прочь по дороге, егеря потянулись за ней. Вскоре процессия скрылась за поворотом, оставив после себя лишь пыльное облако да неприятные воспоминания.

Когда они исчезли из виду, я повернулся к Щукину.

— Антон Владимирович, раз уж вы здесь, не изволите ли отобедать перед обратной дорогой? Мой Ерофеич такую перцовую выгнал — просто восторг. А если ещё и на баньку останетесь… Дорога дальняя, пыльная. Куда вам сразу обратно?

Взгляд Щукина заметно подобрел. Он покосился вслед пылевому облаку, потом посмотрел на ворота.

— А тех прекрасных груздей в сметане на закусочку не найдётся, часом? — понизив голос так, чтобы не услышали урядники, поинтересовался он.

— Найдётся, как не найтись! — я расплылся в улыбке. — Думаю, если Марфу попросим, она нам ещё чего-нибудь не менее роскошного соорудит. Пойдёмте, пойдёмте, ваше благородие.

Я спешился, передал поводья подоспевшему Петри и кивнул на Буяна: мол, прибери. Он понял без слов, довольно улыбнулся и принял повод. Я же подхватил исправника под локоть и крикнул:

— Григорий! Отворяй ворота! Мы с господином исправником отобедать изволим!

— Слушаюсь, барин, — невозмутимо отозвался он сверху.

За воротами загремел засов. Щукин посмотрел на фальконет, на дымящуюся козью ножку в руке Григория и неодобрительно покачал головой.

— Вы бы людям своим всё-таки объяснили, Александр Алексеевич, что по исправнику из пушки стрелять нельзя.

— Так ведь не выстрелил же, — примирительно заметил я. — Значит, понимает.

Исправник что-то проворчал, но спорить не стал.

Ворота распахнулись. Я повёл Антона Владимировича внутрь, уже мысленно представляя перцовку, Марфины разносолы и горячую баню.

Кажется, перцовка сейчас и правда будет не лишней.

Особенно учитывая, что обмыть нам определённо было что.

Посиделки с исправником затянулись далеко за полночь.