С другой стороны, выбирать мне действительно не приходилось. Цена услуги могла оказаться неприятной, но крестьян Козодоев забрал бы прямо сейчас. Услуга когда-нибудь потом — это всё-таки лучше, чем лишиться крестьян уже сегодня.

— Ну что же, отче, — вздохнул я. — Буду ждать.

— Вот и славно, сын мой. Ступай с Богом.

Евстахий перекрестил меня, кивнул Петри и направился прочь, смешно семеня короткими ногами. Я проводил его взглядом и повернулся к своему спутнику.

— О чём беседовали?

— Да ни о чём таком, Александр Алексеевич, — пожал плечами Петри. — Спросил святой отец, из каких я мест, давно ли при вас служу, да не страшно ли было с ордой биться…

Ну разумеется. Совершенно невинная беседа двух едва знакомых людей. Почти поверил.

— И что ты ему ответил?

— Как есть ответил. А чего тут скрывать?

Петри смотрел спокойно и никакого значения разговору явно не придавал. Я решил не продолжать. Всё равно отец Евстахий рано или поздно узнает обо мне всё, что можно выведать. Оставалось надеяться, что самое важное мои люди от него всё-таки утаят.

Хотя бы потому, что они этого не знают.

Я проверил подпругу, вскочил в седло, и мы поехали к городским воротам.

Некоторое время ехали молча. На улицах было людно: у лавок спорили покупатели, возле трактира разгружали бочки, откуда-то тянуло свежим хлебом и навозом. Обычный уездный город жил своей жизнью, совершенно не подозревая, какой великий бюрократический подвиг я только что совершил.

Ну, ладно, на самом деле, совершил его отец Евстахий. Я лишь заплатил сто восемьдесят рублей и не получил чернильницей в затылок. Что, впрочем, в некотором роде тоже достижение.

Я повернулся к Петри.

— Теперь, когда мы уладили этот вопрос… Что скажешь насчёт того, чтобы стать моим постоянным денщиком? Не только на выездах.

Петри взглянул на меня, слегка удивлённо приподняв брови.

— С удовольствием, Александр Алексеевич. Для меня честь служить такому достойному человеку, как вы.

Сказано было совершенно серьёзно, без лести и заискивания. Даже как-то неловко стало. Особенно если учесть, что последнее время этот «достойный человек» преимущественно ссорился, дрался, пил и носился между Малым Днищем и Порховом, исправляя последствия собственных упущений.

Но возражать я не стал. Если Петри хочет считать меня достойным человеком, кто я такой, чтобы ему в этом отказывать?

— Тогда, как приедем, перебирайся ко мне в дом, — велел я. — Денщик должен быть при барине. Там как раз комнаты освободились, а то ты ютишься вместе со всеми, будто на постоялом дворе, без отдельных комнат…

— Благодарствую, ваше благородие! — Петри расплылся в улыбке. — Переберусь. Мне много не надо, лишь бы койка была да сундук где поставить.

Он выглядел по-настоящему довольным. Я, положа руку на сердце, тоже.

Не то чтобы мне было невмоготу самому чистить оружие, ухаживать за Буяном и собираться в дорогу. К оружию я посторонних вообще допускал неохотно, а чистка стволов давно стала прекрасным фоном для размышлений. Руки заняты привычным делом, голова свободна — очень удобно.

Но оружия у меня становилось всё больше, поездки случались всё чаще, а в сутках по-прежнему оставалось лишь двадцать четыре часа. Денщик избавит меня от множества мелких забот. Приглядит за лошадью, соберёт вещи, проверит снаряжение, принесёт еду, проследит за одеждой… Глядишь, у меня даже появится время заняться собственным хозяйством, а не только его защитой от мертвецов, чиновников и соседей…

— Но сначала давайте убедимся, что опасность и правда миновала, — заметил Петри, выведя меня из приятных раздумий. — Воля ваша, барин, но не хочется сейчас радоваться да людей обнадёживать, а после опять разочаровываться.

Я похлопал себя по груди, где во внутреннем кармане лежала бумага Калинина.

— Не переживай, Петри. Теперь всё будет хорошо.

Я действительно в это верил.

Но, как показали дальнейшие события, этого «хорошо» ещё следовало дождаться.

К Малому Днищу мы подъехали в районе обеда.

Лес уже начал редеть, впереди показались крыши крайних домов и верхушки сторожевых вышек. Я привычно поискал взглядом дым над кузницей, затем посмотрел на ворота — и машинально придержал Буяна.

Перед частоколом собралась целая делегация.

У обочины стояли осёдланные кони, чуть в стороне — коляска с запряжённой парой. Возле ворот толпились вооружённые люди. Даже отсюда были видны ружья, мундиры урядников и охотничьи куртки егерей.

Я прищурился, пытаясь рассмотреть лица, и стиснул зубы.

Исправник.

Вот какого преступника он ловить, стало быть, отправился…

Щукин стоял прямо перед воротами, красный от крика, и размахивал руками. Рядом топтались несколько урядников. За ними обнаружился вчерашний козодоевский приказчик, а чуть дальше — человек десять егерей с ружьями. В коляске, развалившись на сиденье, восседал Михаил Васильевич Козодоев собственной персоной.

Успели-таки! А ведь ещё немного, и…

Мы перешли на шаг и приблизились. Нас пока никто не замечал — всё внимание было приковано к происходившему у ворот.

— Ты у меня на каторгу пойдёшь! — надрывался Щукин. — Открывай, говорю, ворота!

— Барин не велел, — спокойно донеслось сверху.

На вышке возле фальконета стоял Григорий. В одной руке он держал дымящуюся козью ножку, другую положил на борт орудийного станка. Рядом виднелись головы ещё двух стрелков. Из бойниц на гостей смотрели ружейные стволы.

Молодцы.

Я ведь именно так и приказал: никого не пускать, кто бы ни приехал. Правда, не ожидал, что первым проверить приказ на прочность явится сам уездный исправник.

— Да ты совсем с ума сошёл, что ли? — Щукин едва не подпрыгивал от бешенства. — Я сейчас сам пройду и ворота открою! А тебя, мерзавца, в острог отправлю!

Григорий пожал плечами.

— Попробуйте, ваше благородие. Да только я вас предупредил: в отсутствие барина никого пущать не велено.

С этими словами он словно бы невзначай поднёс горящую козью ножку поближе к запалу фальконета.

Щукин отшатнулся, а урядники за его спиной разом замерли и очень внимательно посмотрели на орудийный ствол.

— Да твой барин сам на каторгу поедет! — окончательно вышел из себя исправник. — Ишь чего задумал: беглых укрывает, да ещё приказывает по законной власти стрелять! Это что, бунт? Да я его…

— Это вряд ли, — негромко сказал я, подъехав ближе и соскакивая с коня.

Щукин осёкся и резко обернулся. Вслед за ним повернулись остальные. Козодоевский приказчик побледнел и невольно подался назад, к егерям. Видимо, наша недавняя беседа всё ещё была свежа в его памяти.

Я остановился подле исправника, приподнял шляпу и поздоровался:

— Доброго дня, господа. Не изволите ли объяснить, что здесь происходит?

— Ты… Ты… Да ты! — выдохнул Щукин.

Кажется, за время разговора с Григорием он истратил все приличные слова и теперь пытался наскрести хотя бы на одно предложение.

— Я, — подтвердил я. — Что случилось, Антон Владимирович?

Исправник шумно втянул воздух, поправил воротник мундира и постарался взять себя в руки. Получилось не сразу. Когда он заговорил снова, голос звучал официально и сухо, хотя лицо оставалось красным.

— Согласно свидетельским показаниям, Дубравин Александр Алексеевич укрывает у себя чужую собственность — беглых крестьян. Выморочное имущество, которое должно перейти новому владельцу в счёт долга. Долговая расписка присутствует, свидетельские показания тоже. Учитывая, что крестьяне не подчинились законному требованию, они объявлены беглыми. Укрывательство беглых — тяжкое нарушение, как и сопротивление представителям законной власти.

Щукин сделал паузу, смерил меня тяжёлым взглядом и продолжил уже тише:

— Вы, Александр Алексеевич, сейчас или образумьтесь, или, учитывая, что вы здесь уже набедокурили… В общем, я не советую вам упрямиться.

Я выслушал его, стараясь не смотреть на Козодоева. Стоило взглянуть на самодовольную рожу помещика — и сохранять спокойствие стало бы куда сложнее.