— Михаил Васильевич уже никуда не приедет, — сказал я.

Щукин замолчал.

Варя побледнела и прижала ладонь к губам.

— Папенька мёртв, — проговорила она. — Он… обратился. Александр Алексеевич меня спас. Если бы не он…

Голос её дрогнул. Девушка всхлипнула и отвернулась.

Исправник нахмурился ещё сильнее. Некоторое время он смотрел на нас, потом, видимо, принял какое-то решение и кивнул сам себе.

— Так. Езжайте в гостиницу, устраивайтесь и ждите. Из города — ни ногой. Если попробуете уехать, объявлю в розыск обоих, невзирая на звания, знакомства и государственную важность. Варвара Михайловна, вас это тоже касается. Мне потребуется записать ваши показания.

— Антон Владимирович, там не только Козодоев, — начал я. — В Язвищах…

— Потом! Сейчас мне некогда слушать вашу обычную историю о том, как вы совершенно невинно приехали в гости, а вокруг случайно поднялась сотня мертвецов. Дел по горло. — Он вскочил в седло, и, наконец, соблаговолил пояснить, что происходит.

— Город закрыт из-за эпидемии. Чёрная рвота. Воду из колодцев не пить, есть только там, где уверены в кухне. Без нужды по улицам не ходить. После заката выходить запрещено — патрули церемониться не станут.

У меня внутри неприятно похолодело.

— Стой! — рявкнул Сабуров. — Какая ещё чёрная рвота? Когда началось?

Щукин взялся за луку седла.

— Некогда, Сабуров. Потом всё расскажу.

— В Язвищах…

— Да нет мне сейчас дела до твоих Язвищ! — рявкнул исправник и пришпорил коня. — Потом! Всё потом!

Исправник с урядниками скрылись за углом, с ходу сорвав коней в бодрую рысь, и скрылись за углом, а мы остались возле управы.

Сабуров посмотрел вслед исправнику, потом повернулся ко мне.

— Это то, о чём я думаю?

— Понятия не имею, — ответил я. — Но совпадений становится многовато. Сегодня ночью лучше держаться вместе и не выпускать оружия из рук. Что-то мне подсказывает, добром это не кончится.

Сабуров потёр усы.

— Ладно. Едем в гостиницу. Устроимся, подумаем, а после попробуем снова поймать Щукина. Надо рассказать ему всё, пока ничего не случилось.

Я помог Варе вернуться в коляску и вскочил в седло. Петри тронул поводья, и мы выкатились со двора управы.

По дороге я снова осматривал пустые улицы — уже новым взглядом.

Город будто сжался в ожидании удара. За закрытыми ставнями окнами иногда мелькали лица. На перекрёстке городовые остановили телегу с бочками, спорили с возчиком и не позволяли ему ехать дальше. Возле запертой лавки стояла женщина с корзиной и плакала, уговаривая хозяина продать ей хлеб. Из дома напротив доносился детский кашель.

М-да. Дела. Что-то мне подсказывало, что лучше бы мы остались в Малом Днище.

Гостиница встретила нас закрытыми воротами. На стук долго не отвечали, затем в створке приоткрылось маленькое окошко. Хозяин выглянул наружу, осмотрел нас и приоткрыл ворота — ровно настолько, чтобы пропустить коляску, после чего сразу закрылись снова. Во дворе уже стояли кони ватажников. Люди Дмитрия Александровича успели устроиться, выставить собственного часового и занять большую часть второго этажа.

Варе отвели отдельную комнату. Мы с Петри получили привычные смежные, Сабуров расположился по соседству. Хозяин велел держать ставни закрытыми и воду из дворового колодца не брать. Для питья и умывания подавали кипячёную — тёплую, отдающую дымом. Еду готовили из собственных запасов. Выбор оказался невелик: каша, хлеб, солонина и яйца. Впрочем, после того, что мы узнали, жаловаться было грех.

Я проверил комнату Вари, убедился, что окно запирается, а дверь имеет крепкий засов. Бросил взгляд на штуцер, который девушка поставила у изголовья кровати, задумчиво кивнул, и ушёл к себе.

Петри уже обустроился. Возле кровати стояла фузея, лук с колчаном висели на спинке стула. Я поставил двустволку у собственной кровати, лепажи положил на прикроватный столик, вместе с саблей, а терцероль сунул под подушку.

— После темноты никуда не ходить, — сказал я. — Никаких хозяйских дочек и прочих романтических приключений. Исправник не шутил — да и опасно может быть на улице. Если услышишь шум, сразу ко мне.

— Понял, вашбродь.

Петри коротко кивнул.

Я подошёл к окну и открыл ставню.

На улице уже темнело. По пустой мостовой прошёл патруль — четверо городовых с фузеями и фонарём. Один остановился возле ворот гостиницы, проверил запор и двинулся дальше. Я вздохнул.

Следовало бы съездить к отцу Евстахию, и рассказать ему о том, что приключилось в Язвищах. Если дело касалось некромантии, то, полагаю, церковники были единственными, кто способен разобраться с тёмной силой. Да и воспримут меня там куда серьёзнее, чем у Щукина. Однако ехать куда-либо сегодня было уже поздно.

Ладно, если остановит патруль из людей Ситникова, с ними можно договориться. А вот если попадётся патруль городовых или урядников, исполняющих прямое распоряжение исправника, ночь придётся провести в остроге. Там, конечно, стены крепкие и охрана рядом, но всё же я предпочитал гостиницу.

Ладно. Всё завтра. Переночуем, а завтра уже начнём бить во все колокола и собирать консилиум из местных властей.

Вот только, как вскоре выяснилось, у Господа на эту ночь имелись совсем другие планы.

Проснулся я от выстрела.

Грохнуло где-то неподалёку, снаружи закричала женщина, и почти сразу снизу донёсся голос Сабурова — слов было не разобрать, но командный тон Дмитрия Александровича я бы узнал и сквозь пушечную пальбу.

Несколько мгновений я не понимал, где нахожусь. Затем с улицы выстрелили ещё дважды, по мостовой застучали бегущие ноги, и сквозь щель между ставнями пробилось зарево.

Порхов. Чёрная рвота. Закрытый город.

Твою ж…

Вот и переночевали.

Я сбросил одеяло и принялся лихорадочно одеваться. Саблю пристегнул к поясу, кобуры с Лепажами закрепил по бокам, терцероль сунул в жилетный карман. Камень висел на шее с вечера; я проверил шнурок и спрятал его под рубаху. Подумав, я достал нож, захваченный у некроманта в Старой Руссе, и подвесил его ножны к ремню справа. Подхватив двустволку, я проверил заряды и бросился к двери.

Когда я распахнул дверь, коридор уже гудел. Постояльцы выглядывали из комнат, кто-то тащил вниз узел, какой-то господин в ночном колпаке требовал позвать хозяина. Мимо меня пробежал ватажник, на ходу застёгивая перевязь, и едва не столкнулся с Варей.

Она вышла из своей комнаты со штуцером в руках. Волосы были распущены, платье застёгнуто кое-как. Испугалась она изрядно, но ствол держала вверх и палец на спуск не клала. Уже хорошо.

— Что происходит? — спросила она. — На улице стреляют.

Несмотря на то, что выглядела она встревоженной, испуга в её голосе не было.

— Именно поэтому вам следует вернуться в комнату.

Из соседней двери появился Петри. Ружьё он держал наготове, лук с колчаном висел за спиной, нож — на поясе. Сету оглядел коридор, Варю, меня и задержал взгляд на двустволке.

— Петри, останешься здесь, — распорядился я. — Варвару Михайловну стеречь как зеницу ока. Отвечаешь за неё собственной головой. Из гостиницы не выпускать, что бы снаружи ни происходило. Запритесь, оружие держите заряженным и никому не открывайте, пока не убедитесь, что это свои.

— Вашбродь… — начал он.

— Это приказ.

Петри сжал губы, но спорить не стал. Мне тоже не нравилась идея идти наружу без человека, которому я привык доверять спину, однако Варе нужна была надёжная охрана.

— А моё мнение вы, разумеется, спрашивать не станете? — Варя прижала штуцер к груди.

— Разумеется. Вчера я уже видел, как вы стреляете, и ничего против вашего умения не имею. Но сейчас вы вернётесь в комнату и задвинете засов.

Она сердито вскинула подбородок. Хороший признак: злость ей шла куда больше страха. Я дождался, пока Варя вернётся в комнату, и сбежал по ступенькам вниз.

На первом этаже хлопали двери, по лестнице один за другим сбегали ватажники. Сабуров успел поднять всех и теперь стоял внизу, застёгивая кафтан и раздавая распоряжения. Увидев меня, он махнул в сторону двора.