— Доброе утро, господа, — поздоровалась она.

Мы поднялись.

— Доброе утро, Варвара Михайловна, — отозвался Сабуров. — Как почивали?

— На удивление хорошо. Я, кажется, уснула сразу, как легла.

— После такого и пушечная пальба не разбудит, — сказал я. — Присаживайтесь. Нужно поесть перед дорогой.

Варя заняла место за столом. Глафира налила ей молока и принялась накладывать кашу.

Я некоторое время рассматривал платье, пытаясь понять, откуда оно взялось. В деревне имелось достаточно женщин, способных поделиться чистой рубахой, юбкой или сарафаном. Но достойные молодой дворянки наряды в Малом Днище на огородах не росли.

Когда Глафира оказалась рядом, я наклонился к ней.

— Глаша, а платье откуда? — спросил я полушёпотом.

Служанка чуть покраснела и опустила глаза.

— Вы только не серчайте, барин. От матушки вашей сундук остался, там платья хранятся. Я и подумала: негоже Варваре Михайловне в окровавленном ходить. Вот и взяла на себя смелость…

От мысли, что в одном из платьев матери теперь носит дочь человека, который её убил, внутри что-то неприятно дрогнуло. Судьба обладала весьма своеобразным чувством юмора, как выяснилось. Впрочем, я быстро взял себя в руки. В конце концов, Варя не виновата в том, что её отец был настоящим чудовищем.

— Всё правильно сделала, — тихо сказал я. — Молодец.

Глафира с облегчением улыбнулась.

— Спасибо, барин.

Она отошла к столу, а я сделал мысленную отметку: сундук нужно перебрать. Если среди материнских платьев сохранились другие вещи, письма или записи, мне они могут быть полезны.

За едой почти не разговаривали. Варя ела мало, но всё-таки съела несколько ложек каши и кусок хлеба. Сабуров, убедившись, что приличия соблюдены, перестал сдерживаться и занялся мясом. Я тоже проголодался, так что с обедом управились быстро.

А после еды начались сборы.

Петри уже ждал во дворе. Ехать без него я не собирался: денщик должен находиться при хозяине, особенно когда хозяин направляется сообщать исправнику о смерти соседского помещика и нападении некроманта. Такие дела почему-то редко заканчиваются одним разговором. Подумав, я велел ему заложить старую коляску, оставшуюся ещё от деда. Сам я ею почти не пользовался, предпочитая передвигаться верхом, но появление в Порхове молодой барышни верхом, без амазонки и подходящего сопровождения, породило бы разговоров не меньше, чем сама смерть Козодоева. Так что выбор был очевиден.

Вскоре всё было уже готово. Петри уселся на козлы коляски, Варя устроилась внутри, а я, Сабуров и его ватажники ехали верхом.

Выехали ближе к полудню.

День выдался ясный и тёплый. Ночная сырость быстро высохла, колёса почти не вязли, лошади держали хороший ход. По обеим сторонам дороги зеленели поля, дальше темнели перелески, над болотами белели редкие облака. После последних дождей воздух был чистым, пах молодой травой и мокрой корой.

Под охраной всей сабуровской ватаги можно было не опасаться внезапного нападения. Вряд ли даже приснопамятный некромант был столь безрассуден, что отважился бы натравить нежить на вооружённый до зубов и готовый ко всему отряд. Впереди ехали двое дозорных, остальные растянулись вокруг коляски. Сам Дмитрий Александрович держался то рядом, то уходил вперёд, проверяя дорогу.

Если бы не печальный повод, поездкой можно было бы даже насладиться.

Варя большую часть пути молчала. Иногда смотрела по сторонам, иногда закрывала глаза. Я её не тревожил. Самому тоже хотелось хотя бы несколько часов ни о чём не думать.

Не вышло.

Чем ближе становился Порхов, тем тревожнее мне становилось. Я попытался понять, чем это вызвано, и вскоре, кажется, сумел ухватить причину тревоги.

Дорога казалась слишком безлюдной. Не было крестьян с товаром, подвод с дровами, торговцев и прочего люда, обычно тянувшегося к городу со всей округи. Создавалось впечатление, что все, кроме нас, сидели по домам.

Когда впереди показались городские стены, я окончательно насторожился.

Перед воротами было пусто.

Обычно здесь толпились купцы, ругались возчики, проверяли бумаги, досматривали товар. Сейчас дорога упиралась в закрытые створки. На вышке маячили двое вооружённых стражников.

Коляска остановилась. Ватажники сбились плотнее.

Один из стражников перегнулся через перила.

— Город закрыт! Разворачивайтесь и езжайте, откуда приехали!

Сабуров выдвинулся вперёд.

— Дмитрий Александрович Сабуров! Я к уездному исправнику по делу государственной важности. Отворяй!

— Не велено никого пускать!

— А мне плевать, чего тебе велено! — рявкнул Сабуров так, что стражник невольно отшатнулся. — Открывай ворота, или я их сейчас к чертям свинячьим вынесу, а потом лично поднимусь и узнаю, кто тут такой исполнительный!

На вышке зашептались.

Сабуров повернулся к ватажникам и махнул рукой. Те сразу пришли в движение: несколько человек спешились, один снял с седла верёвку. Брать городские ворота приступом они, конечно, не собирались, но со стены это выглядело достаточно убедительно.

— Стойте! — крикнул часовой. — Не дурите! Сейчас откроем!

За воротами загремел засов. Створки медленно разошлись.

— Вот и славно, — проговорил Сабуров и первым въехал в город.

Мы последовали за ним.

Внутри оказалось ещё тревожнее, чем снаружи. Я смотрел по сторонам и с каждой минутой хмурился всё сильнее.

Посад будто вымер.

Ставни на домах были закрыты, двери лавок заперты. На рынке не осталось ни торговцев, ни покупателей, только ветер гонял по пустой площади солому и какие-то обрывки бумаги. Возле колодцев — никого. У трактиров не стояли лошади, с постоялых дворов не доносились голоса. Да и сами трактиры были закрыты.

Зато на улицах хватало стражи.

На каждом перекрёстке дежурили городовые. По улицам ходили усиленные патрули, попадались урядники и солдаты. Нас провожали настороженными взглядами, но останавливать не решались: если мы оказались внутри, значит, на то было разрешение. Однако общая картина выглядела скверной.

Когда мы въехали в сам город, ватага направилась к привычной гостинице, а я, Сабуров, Фрол и Петри, правящий коляской, поехали прямо в управу.

— Не нравится мне это, — сказал Сабуров, поравняв коня с моим.

— Мне тоже, — буркнул в ответ я.

Уездная управа показалась за поворотом. Перед крыльцом стояли осёдланные лошади, возле них суетились урядники. Один затягивал подпругу, другой пристраивал к седлу сумку. Дверь распахнулась, и по ступеням быстро спустился Щукин. На ловца и зверь бежит.

Исправник был в дорожном кафтане, при сабле и с ружьём за плечом. В одной руке он держал перчатки, другой застёгивал воротник. Увидев нас, он остановился и закатил глаза.

— Опять вы двое! Какого чёрта вы здесь делаете? И кто вообще пустил вас в город?

В этот момент Щукин заметил Варю. Выражение его лица сразу изменилось.

— Варвара Михайловна? Моё почтение. Не ожидал вас здесь увидеть.

Варя приняла мою руку и сошла на землю.

— Антон Владимирович, — поздоровалась она.

Исправник перевёл взгляд на её бледное лицо, затем на платье, явно с чужого плеча, и нахмурился.

— Произошло нападение на имение Козодоева, — сказал Сабуров. — По всем признакам, устроенное некромантом. Поднялось около сотни мертвяков. Мы с ними разобрались, но имение частично разорено.

Щукин медленно повернулся к нему, будто не веря собственным ушам.

— И вы оба совершенно случайно оказались неподалёку, да?

— Я прибыл туда по приглашению Михаила Васильевича, — ответил я. — Как вы и велели. Меня пригласили на обед, за которым мы собирались примириться.

— Конечно. А Сабуров, надо полагать, просто мимо проезжал с целой ватагой.

Исправник натянул одну перчатку, потом вторую. Двигался он быстро и резко, и явно торопился.

— Знаете что, господа? У меня с каждым вашим появлением крепнет желание упечь обоих в острог и расспросить как следует. Слишком уж много вокруг вас происходит удивительных совпадений. Радуйтесь, что сейчас мне не до вас. Александр Алексеевич, если Михаил Васильевич опять приедет жаловаться на ваши художества, не обессудьте. На этот раз…