Он на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, потом снова открыл их и заговорил размереннее, будто отчитывая по пунктам заранее продуманный план:

— Сейчас, дети мои, возвращайтесь к себе и постарайтесь поодиночке нигде не бродить. Мы не знаем толком, какие силы стоят за этими людьми, и на что они ещё способны. А раз уж они решились на убийство прямо на улице чужого города, значит, терять им особо нечего. Тебе, сын мой, — он посмотрел на меня, — я бы настоятельно советовал вернуться в свою деревню и в ближайшее время никуда оттуда не отлучаться. Хозяйство, крестьяне твои — вот чем тебе сейчас лучше заниматься, а не гоняться по чужим уездам за призраками. Я напишу записку отцу Спиридону — передашь ему. Пусть за тобой присмотрит.

Это его «присмотрит» мне решительно не понравилось, но отец Евстахий уже будто бы потерял ко мне интерес. Он перевёл взгляд на Сабурова, и по тому, как изменилось выражение его лица, мне стало ясно: эти двое знакомы давно, и знакомство их отнюдь не всегда носило дружеский характер.

— А тебе, сын мой, — произнёс Евстахий, и в голосе его прозвучало что-то похожее на усталую, многолетнюю обречённость, — что бы я ни сказал, ты всё равно сделаешь по-своему. Сколько я тебя знаю, столько же ты и лезешь в пекло, не спрашивая ни моего, ни чьего-либо ещё благословения. Но всё же постарайся поберечься. Вы оба влезли в дела куда более скверные, чем кажется на первый взгляд, а те, кто в них замешан, могут попытаться вам отомстить за разоблачение — и вряд ли будут при этом столь же деликатны, как в первый раз.

Сабуров мрачно кивнул, без своей обычной ухмылки. Хотя лично у меня насчёт деликатности напавших на нас в Старой Руссе имелось собственное мнение.

— На этом всё, дети мои. Можете идти, — Евстахий махнул рукой в сторону двери, но тут же остановился, будто вспомнив что-то важное. — Хотя нет. Сын мой, — взгляд его снова остановился на мне, — задержись немного. Мне нужно ещё передать тебе записку.

Сабуров кивнул и вышел, а я остался.

Евстахий выдвинул ящик стола, достал письменные принадлежности, чернильницу, лист бумаги, и, не тратя времени на долгие раздумья, быстро набросал несколько строк убористым, уверенным почерком человека, привыкшего писать много и часто. Сложил лист, запечатал, приложив к сургучу собственный крест вместо печати, и протянул мне.

— Это для отца Спиридона, — сказал он. — Как доберёшься до дома, передашь. И имей в виду, печать у меня хитрая. Ежели кто попытается письмо прочесть — Спиридон поймёт.

Я лишь пожал плечами, мол, больно надо мне чужую корреспонденцию читать.

Отец Евстахий снова полез в ящик, извлёк оттуда увесистый кошель и с глухим звоном бухнул его на стол — с таким видом, будто сама мысль о деньгах была ему глубоко неприятным и недостойным довеском к настоящему делу.

— Я обещал тебе столько же, сколько ты получил в первый раз, — произнёс он. — Но дело вы сделали действительно немалое, потому и денег здесь вдвое больше оговорённого. Надеюсь, распорядишься ими с умом и не во вред себе. Золото человека портит.

— Не сомневайтесь, — сказал я, забирая кошель и пряча его вместе с запечатанным письмом во внутренний карман, невольно прикидывая, на что можно будет потратить неожиданную прибавку к премии. — Только на благо, отец, только на благо…

— Иди уже, — отец Евстахий устало махнул рукой, — и помни то, что я тебе сказал. Тебе и правда сейчас лучше заняться своей деревней, а не гоняться за чужими призраками. На этом твоя работа окончена.

Я кивнул, попрощался и вышел из кельи, а следом и из церкви. Сабуров дожидался меня снаружи.

— Ну что, — спросил он, едва я приблизился, — отчитал тебя старик напоследок?

— Отчитал, — подтвердил я. — Велел ехать домой и заниматься хозяйством. — А вот чего он говорил тебе, я не очень понял.

Сабуров фыркнул.

— Мы с отцом Евстахием, Дубравин, знакомы столько лет, что он мне уже и не отец вовсе, а скорее старая тётка, которая ворчит по привычке, а слушать её всё одно никто не слушает.

Он хмыкнул каким-то своим воспоминаниям, но развивать тему не стал. Я тоже не стал тянуть его за язык. Захочет — расскажет. А не захочет… Что-то подсказывало мне, что личность отца Евстахия и их взаимоотношения с Сабуровым — совсем не то, что мне хотелось бы знать.

Обратно к гостинице мы шли молча, и я всю дорогу размышлял о том, что отец Евстахий, пожалуй, был прав. Сейчас и правда самое время вернуться в Малое Днище, заняться хозяйством, полями, стройкой — всем тем, что составляло смысл моей ссыльной жизни ещё до того, как мертвечина, ритуалы и убийцы с серебряными крестами перевернули всё вверх дном.

Забыть про Старую Руссу, про безымянного некроманта, про Никифора с его неприятным прищуром, как забывают дурной, слишком уж затянувшийся сон…

Вот только что-то внутри меня, какое-то неприятное, тревожное чувство, упрямо подсказывало: так просто всё это не закончится.

Тряска в дилижансе вымотала нас обоих так основательно, что в этот вечер даже привычное заседание в «Трёх Щуках» не состоялось — впервые, кажется, с тех пор, как я вообще узнал о существовании этого заведения. Поужинав в трактире при постоялом дворе, мы с Сабуровым молча попрощались и разошлись по своим комнатам.

Уже через несколько минут за стенкой раздался богатырский храп — Сабуров, судя по всему, засыпал так же стремительно, как делал всё остальное в жизни, без лишних сантиментов и предисловий.

Я же ворочался с боку на бок, и сон никак не желал приходить, хотя тело ныло от усталости, а глаза слипались. Заложив руки за голову, я уставился в тёмный, едва различимый потолок гостиничного номера и попытался хоть немного упорядочить мысли, скопившиеся за последние недели в какую-то беспорядочную, тревожную кучу.

В последние месяцы жизнь преподносила сюрприз за сюрпризом, а мне чаще всего некогда было даже подумать над происходящим — у меня попросту не было на это времени.

Событие — реакция — действие. Ссылка, мертвяки, пробуждение проклятого дара, появление призрака матери, визит на Ведьмин остров, атака орды, водитель, церковники, некроманты… Голова шла кругом.

И за всем этим я совсем забыл о том, что и было моей главной целью. А именно — возрождение родового моего гнезда. Да, я что-то делал, вероятно, даже довольно успешно, но всё это — между делом, на бегу. Все хозяйственные заботы я спихнул на Ерофеича — доброго, преданного, но всё же не барина, — а сам постоянно где-то мотался.

Да, дозор наверняка должен был принести свои плоды — собственно, я уже оказался с прибытком, да и Сабуров, думаю, слов на ветер не бросал, и история с трактом ещё найдёт своё продолжение. Но сколько за это время скопилось хозяйственных прорех, которые староста, при всей своей хватке, попросту не мог разрешить без барского слова?

Мало того. Я ведь ещё и совершенно забросил собственные, куда более личные вопросы, с каждым днём не убывавшие, а множившиеся.

Кто убил мою мать? Обстоятельства её смерти так и остались туманными — призрак в барском доме молчал об этом упорнее, чем о чём бы то ни было ещё, будто сама память об этом причиняла ей боль даже за гранью жизни.

В те короткие моменты, когда она являлась мне, она пыталась помочь — с Даром, с книгами, — но о собственной кончине не обмолвилась ни единым словом, сколько бы я ни пытался расспрашивать призрачную тень в тёмных коридорах барского дома.

Кто убил отца Никодима, сельского священника, тайно венчавшего моих родителей в деревенской церквушке? Если верить деревенским пересудам, Никодим попросту спился, но «Некронике» я верил больше, а текст в старой книге гласил, что призраки остаются исключительно вследствие насильственной смерти, так что смерть эта была не такой уж случайной и не такой уж естественной, как принято было считать в Малом Днище.

Слишком уж удобно вышло, что единственный человек, знавший правду о моих родителях, отправился на тот свет, ненадолго пережив мать, отца и деда…